Гвоздика лесная - Виктория Александровна Синюк

действительно такой и выглядела. Порхает тут, как под кайфом! Но разве печать странности на каждом из нас не ставят ещё при появлении на этот странный свет божий? Пока сослуживицы изучали её нрав, она с головой окуналась в мысли о человеческой странности, и чем больше думала об этом, тем больше ей нравилась её новая репутация, которая, кажется, в отличие от многих сущих репутаций, вполне себе честно схватывала её суть.

Пока она была на работе, Володя только писал ей, не звонил. Писал часто. Телефон постоянно жужжал, и, чтобы не отвлекаться на сообщения, Женька ставила его в режим «не беспокоить» — и потом, во время пятнадцатиминутного перерыва, перехватив на ходу какую-нибудь печенюшку, отвечала на сообщения с таким самозабвением, будто важнее этой переписки на свете ничего не было. Улыбка, с которой она в неё ныряла и которую невозможно было скрыть от коллектива даже во дворике магазина, тут же стала предметом толкований и интерпретаций. Если бы Женька хоть чуточку интересовалась своей неделовой репутацией, она почувствовала бы себя кем-то вроде Джоконды, перед которой стоит группа скептически настроенных женщин. Однако ничем таким она не интересовалась, и это банальное сравнение, к счастью, не пришло ей в голову.

В пятницу днём от Володи вместо сообщений было два пропущенных вызова. Это насторожило Женьку. Она знала: просто так Володя звонить не будет. Он, как и она, человек не телефонный — предпочитает писать, а не говорить. Женька с трудом дождалась перерыва, выбежала на улицу и перезвонила. Что же случилось?

— Тут приезжали ко мне… — с каким-то недобрым смешком сказал Володя.

— Кто?

— Да по Дианкину душу… Сиди-сиди, маленькая, сейчас пойдём гулять… — сказал Володя собаке. — Бывший хозяин.

— Чего?!

— А того! Серьёзный, между прочим, товарищ. Я как в окно этот чёрный джип увидел, сразу вспомнил твой рассказ про автостанцию. Жуткая машина! «Воронок» какой-то, ей-богу!

— И что? Что ты ему сказал?

— Сказал, чтоб проваливал подобру-поздорову.

— Так и сказал? — испугалась Женька.

— Ну… Почти. Говорю, камеры видеонаблюдения зафиксировали, как собаку вытолкнули из вот этой самой машины. Даже номера видны… Что поделаешь, пришлось схитрить.

— А он?

— А что он… Спокойно так говорит: пожалеете, мол. Лучше бы отдали собаку — да и дело с концом. Там, видите ли, ребёнок плачет.

— А ты?

— А что я? Дианку не отдам. Пусть хоть целый детский сад плачет. Раньше надо было думать.

— Ох…

— А что он мне сделает? Штурмом придёт брать нашу прекрасную даму? Да, принцесса Диана? — «принцесса» подала влюблённый голос.

— Да, может, и ничего не сделает. Будет он ввязываться в эти собачьи дела…

— Вот и я о том… В общем, ладно, Женя. Завтра заеду за тобой в десять. Соскучился по тебе стр-р-рашно!

— Ия!

— Ролик в лесу будем снимать. Сценарий я набросал… Побудешь оператором. Это не сложно.

— Здорово! — чуть не подпрыгнула Женька.

Этот почти-прыжок «взрослой женщины», сопровождаемый азартным блеском в глазах, видели сослуживицы, курившие во дворике. Таким образом, поесть во время перерыва Женька забыла, а приготовить пищу для новых обсуждений — нет.

32

В лес выбрались только под вечер — и не зря припозднились: такими погожими, ясными вечерами солнце превращало сосновый лес в подобие органа, горящего всеми оттенками меди. Эти световые чудеса Володя хотел показать Женьке — и показал. Провёл её тайными тропами, птичьими, буреломными и уже хорошо знакомыми Дианке, к холму, с которого вид на этот орган открывался особенно щедрый. Орган поскрипывал и посвистывал, иногда полаивал, ухал, шелестел. Свет менялся быстро, тени ползли по стволам всё выше и выше, и даже толковых фотографий не вышло — ни одна не схватила верно это медово-медное свечение закатной сосны. О том, чтобы снимать видео, речи уже не было. Всё шло не по плану, а по закону Дианкиного хвоста, то есть счастливого беспорядка, который вдруг оборачивался самым нужным порядком (если взглянуть на него под другим углом). Съёмку решили перенести на утро — благо, «утренних» сценариев в запасе хоть отбавляй: можно снять что-нибудь о пробуждении птиц и цветов — только проснуться придётся пораньше. Видела ли, например, когда-нибудь Женька лесную гвоздику? Она уже везде отцвела, но — неслыханное чудо для августа в этих местах! — совсем недавно Диана нашла под деревом цветущую полянку…

— Эта проныра ещё и не то найдёт! Не удивлюсь, если и трюфелей нам нароет, — сказал Володя.

— Она же не поросёнок!

— Но и мы не французы!

— Логично, — согласилась Женька.

Здесь, в летнем лесу, рядом с Володей, в этих разговорах, шутках и наблюдениях, в августовских паутинках, травах и ветках, цеплявшихся за толстовку, Женька чувствовала себя на своём месте. Она никогда раньше не была на этом месте, но сомнений, что это — оно, не было никаких. Лекала души и контурная карта реальности чудом совпали. А с этим совпадением обычно приходит чувство безвременья: время, наконец, оказалось там, куда оно шло, бежало, тянулось изо дня в день. Думаете, не наскучило ему идти и идти, скитаться по свету без всякой цели, забавляясь примеркой глаголов движения? Время тоже хочет домой — и время от времени туда приходит. Ложится под клетчатый плед и замирает, забывает о вас — и делайте тогда что хотите.

На лесном вечернем свету Женькино лицо переливалось всеми её возрастами. Она то смеялась и чудила, как «залюбленное» дитя, которое знает, что ему не скажут ни слова порицания — лишь умилятся в ответ; то смотрела на всё с той благодарностью, которой не знает ни детство, ни юность, ни ранняя молодость. А губы у неё краснели и немного пощипывали, как в тринадцать, когда на весенних каникулах до упаду бродишь с друзьями по мартовским дворам и большими глотками пьёшь прохладный ветер, именуемый Без-Шапки Нараспашку.

33

То ли утренний свет так падал, то ли это действительно был звёздный Женькин час, но в кадре лучше всего смотрелись не ягоды, не грибы, не Дианка с Володей, а именно она, Женька. Влажность рассветного леса немного завила ей волосы, на серо-зелёных зрачках ещё поблёскивала роса. Женька широко зевала, как ребёнок, и, как ребёнок, не прикрывала ладонью рот. Она шагала по лесу в высоких резиновых сапогах, заправленных в джинсы, в голубой толстовке с капюшоном и, вообще-то, была похожа на мальчишку из лесного лагеря. В руках у неё была большая палка — посох, и Дианка, бегущая впереди, всё оборачивалась, поглядывала: не бросят ли ей этакую палочку? Володя бросал короткую сырую палку,