Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

Женщины прижимали к себе детей — кто закутал их в платки, кто держал на руках босых, сонных, не до конца понимающих, что происходит. Один мальчик тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в материнскую юбку. Девочка лет семи смотрела на дом широко раскрытыми глазами и не моргала — будто была не в силах отвести взгляд.

Мужчины переговаривались вполголоса, сбивчиво, перебивая друг друга:

— Стёкла сами затряслись…

— У меня в комнате будто тень прошла…

— Пол под ногами… как мягкий стал…

Кто-то крестился, кто-то просто стоял, побелевшими пальцами сжимая шапку.

Дом перед ними по-прежнему едва заметно «плыл» в воздухе, словно был окружён горячим маревом. И от этого зрелища людям становилось ещё страшнее — потому что объяснить это было нечем.

Матвей шагнул вперёд.

— Господа, сохраняем спокойствие. Здание будет временно закрыто для обследования. Всем необходимо проследовать к экипажам.

Он повернулся к старшему жандарму.

— Капитан, организуйте посадку. В первую очередь — женщины и дети. Никого не оставлять.

Тот коротко кивнул и тут же начал действовать — чётко, без лишних слов. Жандармы выстроили людей в условную очередь, помогали подниматься в экипажи, принимали на руки детей, поддерживали пожилых.

— Куда нас везут? — раздался дрожащий голос.

Матвей ответил громко, чтобы слышали все:

— В городскую больницу. Туда уже направлено извещение. Вас осмотрят врачи, предоставят временное размещение. Дом будет проверен на предмет аварийности и вредных испарений.

Слово «испарения» подействовало успокаивающе — у страха появилось рациональное объяснение.

— Левицкий, — добавил Матвей, — проследите лично. Никто не должен остаться без внимания.

Левицкий выступил вперёд, поклонился коротко.

— Будет исполнено.

Он начал проверять списки жильцов, называяя фамилии, сверяя, кто выехал, кто отсутствует. Днём многие были на службе — приказчики, конторские, мастеровые. Но дома оставались семьи, прислуга, старики.

В общей сложности вывели около двадцати пяти человек. Три этажа, несколько квартир — дом был не огромный, но плотно населённый. Добавились кухарки, горничные, дворник.

Одна пожилая женщина вдруг расплакалась — беззвучно, дрожа всем телом.

— Мы вернёмся? — спросила она, не глядя ни на кого.

Я не ответила — откуда мне было знать. Вместо меня сказал Матвей:

— Сейчас главное — безопасность.

Последний экипаж тронулся с места. Лошади поначалу нервно перебирали ногами, но стоило отъехать от дома на несколько саженей, как они будто облегчённо выдыхали и шли ровнее.

На мостовой стало пусто — только мы, жандармы и дом.

И вот тогда он снова изменился.

Марево вокруг стен стало плотнее. Окна теперь смотрели чёрными проёмами. Безжизненными. Но в этой пустоте чувствовалось напряжение — как если бы внутри что-то осознало утрату.

— Он понял, — тихо сказала я.

Матвей посмотрел на меня.

— Что именно?

— Что людей ему не вернут.

В тот же миг где-то внутри здания глухо хлопнула дверь. И по фасаду медленно, почти незаметно прошла новая волна — короткая, похожая на импульс. И всё стихло.

Дом больше не кормился. Теперь он ждал.

Я стояла, словно в оцепенении, глядя на пустой фасад дома. Не было ни торжества, ни облегчения. Слишком тяжело, слишком неестественно всё это казалось.

Матвей подошёл ко мне и мягко взял под локоть.

— Ксения Дмитриевна, — сказал он, — ваша работа окончена. Вы большая молодец. Столько душ спасли. Ни перед чем не спасовали.

Я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла короткой и неловкой.

— Это будет меня утешать, — сказала я тихо, полушутя, — когда меня настигнет сожаление, что я оказалась здесь.

Он нахмурился, взгляд его стал внимательным, чуть строгим:

— А что, вас посещают такие сожаления?

— Ну… — я вздохнула, — такие мысли не могут не появляться. В конце концов… я знаю, что никогда больше не смогу услышать музыку, которую любила… — язык у меня споткнулся, хотелось сказать «не посмотрю фильм», но я вспомнила, что нам нельзя упоминать будущее ни в каком контексте, и поэтому мы не можем этого сделать. Слегка встряхнула головой, чтобы прогнать туман из мыслей. — Ну, в общем… есть вещи, которые я любила в той жизни, а сейчас для меня это уже прошлое. Как всё это сложно…

Матвей кивнул, будто понимая, и сказал мягко:

— Тогда я попытаюсь как-нибудь… отвлечь вас, развлечь. У вас есть планы на сегодняшний вечер?

— Нет, — сказала я, оживляясь.

— Ну, с вашего позволения, — продолжил он с лёгкой улыбкой, — я нанесу вам визит. И отвечу на вопрос, который вы задавали ранее.

— Как вы… — я даже слегка задохнулась, — как вы появились передо мной тогда, когда я увидела вас в первый раз в кофейне и у тех камней…

Он кивнул, спокойно, уверенно:

— Да, именно. Я всё вам расскажу.

Матвей наклонился и поцеловал мне руку. Это был лёгкий, почти формальный жест, но каким-то образом он согрел меня. Я почувствовала тепло пальцев, тихое, человеческое, и сердце снова забилось чуть быстрее.

Он усадил меня в экипаж.

— Не ждите меня слишком рано, — сказал он, — мне нужно ещё организовать оцепление вокруг дома, послать в скит за монахами. Думаю, к десяти часам вечера освобожусь.

Снова поцеловал мою руку и добавил:

— До вечера, Ксения Дмитриевна.

Глава 13

Матвей сдержал слово. Он появился у меня ровно к десяти. Я к тому времени давно уже успела помыться, переодеться, но всё ещё чувствовала на себе тяжесть прошедшего дня: она осела на плечах, в затылке, в самой глубине груди. Когда его шаги раздались на лестнице, сердце вздрогнуло, как будто пропустило удар — странно и неровно, рванулось к нему навстречу.

Он вошёл спокойно, улыбнувшись мне почти одними глазами — тепло и устало.

— Вы не слишком утомлены, Ксения Дмитриевна? — спросил он негромко.

— Напротив, я отдохнула… — жестом пригласила его за стол и стала разливать кипяток из самовара.

Он кивнул, присел и с явным удовольствием отпил горячий чай.

— Я обещал вам рассказать… о том, что вы тогда спрашивали. О нашей первой… странной встрече. Если это можно так назвать.

Я почувствовала, как внутри всё сразу напряглось.

— Да, — сказала я. — Мне трудно представить — как это было возможно.

Он не отвёл взгляда.

— Вы правы — это было невозможно, поэтому и представить трудно.

Мы сели — не слишком близко, но и не далеко: между нами оставалось пространство, наполненное тем самым невысказанным, что уже не раз возникало и исчезало. Некоторое время он молчал, словно подбирая не слова даже, а порядок, в котором их следует произнести.

— У меня есть… способность, — наконец сказал он. — Или дар — если угодно. Я долго не знал, как это назвать. И ещё дольше — что с этим делать.