Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Мне повезло, что в тот день тебя не было в школе. Когда я это понял, я почти уверовал. Ты была единственной, кто мог надрать мне задницу. Даже без ружья.

– В прошлом. Пожалуй.

– В прошлом? Так ты позволишь этому козлу вот так покончить с тобой?

– Я уже позволила. Я всего лишь женщина.

– Всего лишь?

– Это мужской мир, а я не мужчина.

– Так считают только идиоты, а я не идиот. Я слишком хорошо знаю женщин, чтобы их недооценивать.

– Йенс тоже не идиот.

– Конечно же, идиот. Просто придурок.

– Почему?

– Он не пустил пулю тебе в лоб, когда ты появилась у него на пороге. Значит, он проиграл.

– Разве?

– По этой же причине проиграл и я.

– Какой же?

– Любовь. Я никому не был нужен. Никогда. Мои оценки, знания, способности, но не я сам. Все меня отвергали. Никто не любил меня. А тебя любили все: Милитант, Рэм, Прикли, Арго, преподобный Патрик. Ты не могла проиграть. А вот я… я проиграл.

Он приставляет пистолет к виску.

– Брэндон, постой!

Я подаюсь вперед, но он нажимает на курок, и его мозги разлетаются по залу – мое лицо забрызгано его кровью. Звенящая тишина.

– Кажется, это твой беглец.

Я оборачиваюсь: Сид Арго – такой, каким я его помню: с непослушными рыжими волосами, веснушками и круглыми серо-голубыми глазами. Мой любимый инопланетянин. У него на руках спокойно лежит Август. Этот кот никому не позволяет касаться себя, никому, кроме Молли.

Брэндона уже и след простыл. Исчезла и кровь.

Я подхожу к Сиду. Что сказать? Я не оправдала ни одной его надежды. Прости. Я так виновата. Он отдает мне Августа, но тот снова вырывается и с мяуканьем уносится вон из библиотеки. Никогда прежде он не был таким прытким.

– Сид…

Он берет мое лицо в свои руки. Они пахнут апельсинами. Он пахнет летом.

– Отпусти меня, Фло. Прошу.

– Без тебя меня не существует.

– Это неправда. Ты получила гарвардский диплом, переехала в Нью-Йорк, строишь блестящую карьеру, тебе вслед сворачивают головы. Ты самый умный, красивый, целеустремленный и сильный человек, которого я когда-либо встречал. Ты была такой до меня, со мной и после. Тебе не нужен я, чтобы оставаться такой.

– Нужен, Сид. Ты мне очень нужен.

– Может, и так. Но ты способна справиться без меня. Я хочу, чтобы ты была способна справляться без меня. Твоя скорбь, твоя боль не сделают меня счастливым…

– Я предала тебя, Сид. Я предала тебя с ним.

– Это не так. Ты любишь его?

– Да.

– И любишь до сих пор, несмотря на все, что он сделал?

– Да.

– Я рад это слышать. Я молюсь о твоем благе, Флоренс. И если ты не можешь быть счастливой для себя, то будь для меня. Ладно?

Я киваю, и он касается губами моего лба.

– Отпусти меня, Флоренс Вёрстайл, только так мы оба обретем покой.

Я открываю глаза, и боль возвращается. Мрак и стылость комнаты. Едва заметные лунные полосы на грязных стенах… Сколько еще я выдержу? Может, я уже мертва? Девятый круг. Бесконечные муки холода.

Она появляется неожиданно, выходит из темноты комнаты – худая, совсем тощая, на ней белая блузка, верхняя пуговица расстегнута, и серая юбка в темно-коричневую полоску. Она такая же, какой я ее помню. Такая же, какой ее запомнил Сид. Она присаживается на кровать.

– Что же ты сделала с нами? – спрашивает она, восемнадцатилетняя Фло Вёрстайл. Девушка с большими надеждами, которой я когда-то была. – Сид не хотел для нас этого.

– Он ничего не хочет. Он мертв.

Как больно! Так же больно, как было в первый раз.

В то раннее утро, когда я узнала, что сердце Сида Арго перестало биться.

– У нас много работы. Ну же. – Она с силой сжимает мое запястье длинными пальцами.

– Я умру.

– Даже если так, мы умрем с достоинством и никому не позволим сломить нас.

– Я уже, Флоренс. Я уже…

– Нет.

Она становится на колени у кровати. От ее морозного дыхания слезы на висках превращаются в ледяные дорожки.

– Это не мы – мы не сдаемся. И не сдадимся, что бы ни было. Ты же умная, Флоренс Вёрстайл, так пораскинь мозгами, хотя бы тем, что от них осталось.

Я сглатываю, пересохшие губы болят, колючий ком спускается по пищеводу.

– Пообещай не сдаваться. Пообещай мне.

– Обещаю.

Она целует меня в лоб, и я впадаю в спасительное беспамятство.

16

Мне завязывают глаза. От холода трясет, болят суставы, ноют мышцы, словно всю ночь меня били ногами. Не понимаю, где меня держали все это время. В голове каша. Ступаю по земле – ноги не слушаются, но меня подгоняют.

– Флоренс! – зовет Питер, но затихает, когда его пинают.

Мы идем в тишине. Внезапно я ощущаю спонтанный прилив сил и пытаюсь вырваться, но руки сжимают плечи, меня волокут дальше.

Нас – я чувствую молчаливое присутствие Пита – приводят в пристройку за церковью. Я точно знаю – по характерному скрипу дверных петель. Меня толкают, и я падаю на колени. С глаз снимают повязку. Пит тоже стоит на коленях, в его взгляде читается мольба и ворох вопросов, но я не способна ответить. Его руки, как и мои, связаны за спиной. Позади крест, на котором распяли Нила, – на дереве запеклась его кровь. Перед нами Доктор и толпа, все уже преклонили колени, чтобы отправить нас в последний путь.

Прошло всего шесть дней, а кажется, будто целая вечность. Вечность с несомненным, стойким убеждением, что вскоре я умру. Сознание должно было вытеснить эти губительные воспоминания, но я помню все с необыкновенной ясностью – каждую минуту, что я просидела в импровизированной камере, привязанная к стулу или прикованная цепью к изголовью кровати. Каждое утро, когда я просыпалась со смертельной жаждой и испражнялась в ведро. Каждый вечер, когда я засыпала в неведении о Молли.

Сегодняшний вечер станет моим самым ярким воспоминанием. Хелен подает револьвер Йенсу, и тот приставляет его к виску.

– Я продолжу так, как делаю всегда…

– Посмотрите! – восклицает кто-то из толпы.

Доктор опускает револьвер, и на несколько секунд воцаряется мертвая тишина. Все внимание приковано к окнам. Мерным шагом Йенс пересекает зал и подходит к окну, за ним выглядывает Кеннел.

– Тот, кто это сделал, поплатится жизнью. Господь не оставит такое безнаказанным! – говорит Йенс, поворачиваясь к толпе, а потом переводит взгляд на нас с Питом. – Я сожгу вас живьем в этом огне!

– Йенс, – голос Кеннела вытягивает его из накрывающей пелены безумия. – Мы можем спасти ее. Мы должны спасти ее.

Поразмыслив, Доктор кивает, позволяя преподобному