Ее наемник - Маккини Аманда

Я оглядел квартал. Её красный грузовичок стоял у тротуара. Значит, она всё ещё работала. Сердце бешено застучало.

Пройти мимо окна я не мог — мама бы сразу меня увидела. Влетело бы мне по первое число за то, что шляюсь ночью. Её бы это встревожило. Она бы, не раздумывая, сорвалась с работы и потащила меня домой за ухо.

Но куда делись эти двое?

Я провёл взглядом по всему кварталу — ржавые машины, сломанные тележки, голодная очередь бездомных.

«Чёрт с ним». Я вышел из тени, поднял ворот, сунул руки в карманы и пошёл по их следу. Ветер бил по лицу, глаза слезились. Я быстро миновал кафе и свернул за угол.

Пусто.

Сжимая нож в кармане, я пошёл дальше, пока не вышел к заднему переулку кафе, где работала мама. Из уличных люков валил пар, скрывая проход.

Желудок затрепетал от тревоги. Я вытащил нож и шагнул в клубы пара. Они стояли там — два силуэта, их строгие костюмы резали темноту.

Старший повернулся — и я остановился.

Мы смотрели друг на друга — без лица, без имени, в грязном переулке. В его руке поблёскивал нож. Второй, тот, чьего лица я никогда так и не увидел, развернулся и поспешил прочь.

Моё предчувствие взлетело до небес.

Сжимая шершавую рукоятку ножа, я двинулся к крупной фигуре. Пусть он не видел моего лица, и я его, но я ясно ощущал его взгляд.

Пока не заметил тлеющий окурок у его ног, дым тонкой струйкой тянулся вверх, уносимый ветром. И рядом — бледная, безжизненная рука.

Я рванулся вперёд, уставившись на тело, лежащее смятым комком на холодном бетоне. Сердце сжалось, когда я узнал рыжие кудри, маленькую фигуру, потертое синее пальто.

— Мам! — крик сорвался с моих губ, когда я рухнул на колени, полностью забыв о мужчине в костюме. Слёзы затуманили зрение, но я всё же осторожно перевернул её на спину.

Голова матери безвольно мотнулась в сторону. Рыжие пряди упали ей на лоб, щекоча неподвижные, стеклянные зелёные глаза, устремлённые в пустоту ночного неба. На животе темнел круг густой, почти чёрной крови, стремительно расползающийся по синему пальто.

Я открыл рот — сказать ей хоть что-нибудь, позвать, умолять, приказать дышать, — но горло перехватило так, что не вырвалось ни звука. Прерывисто вздохнув, я раздвинул полы пальто. Маму ударили не один раз. Её живот был изрезан, будто кто-то выплеснул на неё всю свою ярость.

Мою мать убили.

Мысль прорезала сознание, как нож по тонкому льду. Слёзы, не успевая упасть, мерзли на моём лице. Где-то глубоко внутри что-то хрустнуло, переломилось, и оттуда взметнулось пламя — яростное, неконтролируемое, дикое. Оно охватило меня с головой, будто изнутри выжигало человечность.

Я выронил мать из рук. Её тело глухо ударилось о холодный бетон. Медленно, почти механически, я поднялся. Я уже не был человеком. Скорее зверем — суженное зрение, бешеный стук сердца, вся энергия направлена на цель.

Мама осталась лежать там, в середине переулка, в собственном крови. Безмолвная. Брошенная. Мёртвая.

А я — я бросился на мужчину, который лишил её жизни.

Я догнал его в несколько прыжков, ударил в спину, повалил на землю. Он попытался обернуться, но мой нож уже нашёл его горло. Лезвие вошло в плоть с пугающей лёгкостью, как будто всё происходящее давно было предрешено.

Я до сих пор помню выражение его лица. Абсолютная неподвижность. Холод. Странное достоинство, будто он знал, что так и должно быть. Его взгляд впился в мой, когда я провёл ножом по шее, перерезая ему горло. Ни страха. Ни паники. Только пронизывающая, вороньей черноты осознанность.

Он не отводил от меня глаз.

Ни на секунду.

Даже когда его дыхание оборвалось.

Это был первый человек, которого я убил. Первый из тех, кто появится на моём пути дальше. Первый шаг в пропасть, к которой я шёл уже давно, сам того не понимая.

И именно в тот момент, в той вонючей дублинской подворотне, ночью, когда мир рухнул мне на голову, — я переписал свою судьбу. Свои убеждения. Свои цели. То, кем я считал себя и кем должен был стать.

Я стал тем, что во мне жили годы — монстром.

Таким же, как он.

Я вижу его глаза каждую ночь, стоит мне закрыть свои. Они следуют за мной, дразнят, направляют. Они держат меня на дне, не давая поднять голову, пока я иду по дорожке из крови, ведомый одной идеей — местью.

Выхода нет.

Тот человек в костюме — теперь он внутри меня.

Он — то, чем я стал.

Выхода нет.

Не раньше, чем я найду второго.

Того, кто убежал.

2

СЭМ

Настоящее время

Это было невидимое, но неоспоримое присутствие, густая, липкая масса, которая распространялась по углам комнаты, поглощая все на своем пути.

Тяжелый и влажный, горячий и сырой воздух обволакивал мою кожу слоем вазелина. В этой маленькой комнате было душно, как будто я вдыхала воздух через соломинку, получая достаточно кислорода, чтобы остаться в живых, но недостаточно, чтобы нормально существовать

Это то, что я всегда буду помнить об этом времени. Влажность. Сырой жар в этом бетонном подвале. Настолько сильный, что он был как третий человек, запертый там со мной, вездесущий мучитель, не знающий ни дня, ни ночи.

Ностальгия, вызванная запахом морского воздуха, была переписана в моем мозгу. Кислый, соленый запах, который когда-то ассоциировался с коктейлями Mai Tai и солнцезащитным кремом, теперь навсегда будет напоминать мне о яме, куда бездумно бросали и удерживали против их воли отброшенных людей.

Было время, когда я не верила в ад. Возможно, я была вечным оптимистом, но я верила, что избранные поднимаются на небеса, а «остальные» разлагаются, возвращаясь в землю, а их души просто исчезают в воздухе, как дым от сигареты, уносимый ветром.

Избранные получали дар мира, живя — как бы то ни было — в истинном блаженстве, в то время как тела других оставались на земле, чтобы быть забытыми, безымянные лица медленно ускользая из оков плоти. Они становились ничем, что было высшим наказанием.

Теперь, однако, у меня совсем другой взгляд на рай и ад, добро и зло, потому что я видела реальных демонов вблизи и лично.

Ад — это не загробная жизнь. Это настоящее.

Он очень реальный, он существует в темных уголках мира, где совершаются самые гнусные, жестокие грехи. Где люди — не