Жена двух драконов - Йона Янссон

монеты — их было так много, что при ярком свете становилось больно глазам. Напротив стояли ящики с крестьянскими дарами: свежими овощами, резной мебелью и сушеными травами, которые в горах служили и лекарством, и чаем.

Она вспомнила, как несколько дней назад, когда сбор дани был завершен, отец привел ее туда. Он хотел показать невиданные в этих краях украшения — тонкие стебли с мелкими белыми цветами, выполненные с ювелирным изяществом.

«Это для жены Дракона», — сказал он тогда.

«Для которой из них?» — рассмеялась Венетия. — «Их давно уже и сам Дракон не сосчитает».

Звонкая пощечина обожгла лицо внезапно. Венетия не удержалась на ногах и упала, прижимая ладонь к щеке, на которой уже наливался горячий след отцовской руки. Никогда прежде он ее не бил. Она в ужасе смотрела на него снизу вверх, потеряв дар речи.

«Не говори больше таких слов», — тихо произнес отец и подал ей руку, помогая встать.

С того момента ей не давало покоя ощущение, что в доме стало холоднее, хотя очаги горели как обычно. Даже аромат жареного мяса и сладких лепешек теперь отдавал чем-то чужим. Слуги ходили на цыпочках, не решаясь лишний раз заговорить, — видимо, и они чувствовали нависшую над домом тень.

Из окна Венетия видела, как на площади возводят высокий помост, где вечером предстоит стоять послам, принимая поклоны. На край настила слуги уложили длинный свиток белой ткани — по ней гости пройдут, не касаясь сапогами земли. На каждом углу уже дымились жаровни, пропитывая воздух сладким ладаном.

Никто не смеялся, не пел. Даже птицы, казалось, облетали дворец стороной. Над горами повисла звенящая тишина — та самая, что всегда предшествует грозе.

Вот уже несколько дней Венетия избегала общества отца. Он присылал ей с прислугой самые свежие весенние цветы и любимые лакомства, но видеть его она не желала. Обида пустила в душе глубокие корни, хотя умом она понимала: тех слов произносить не следовало. Отец мог испугаться, что кто-то услышит дерзость и, увидев отсутствие наказания, донесет шпионам Дракона. Тогда кары не избежал бы весь город.

Но понимание не приносило прощения. Она помнила удар — неожиданный, сильный, какого нельзя было ожидать от человека, чьи руки привыкли к перу, а не к мечу. Боль давно утихла, но память о горящей коже и тяжелом дыхании отца продолжала жечь изнутри.

С того дня она чувствовала себя чужой в собственном доме. В коридорах воцарилась непривычная тишина, словно стены тоже знали о случившемся. Слуги при встрече сразу опускали глаза. Казалось, весь дом сговорился хранить молчание, чтобы не потревожить хозяина. Отец почти не покидал кабинета, и даже за обедом теперь садился отдельно.

Однажды Венетия услышала, как за дверью он разговаривал с казначеем. Его голос, обычно ровный, дрожал от напряжения.

— Мы должны быть готовы к проверке, — говорил он. — Все должно выглядеть безупречно. Каждый шов на скатерти, каждый жест слуги. Дракон не прощает небрежности.

И после короткой паузы добавил тихо, будто самому себе:

— Одна ошибка — и весь Трегор станет пеплом.

Эти слова врезались в память, и Венетия впервые осознала, как глубоко страх проник в их жизнь. Он стоял между ней и отцом, словно невидимая стена.

По вечерам она подолгу сидела у окна. Внизу лежал город, укрытый тонкой дымкой сумерек. На крышах медленно гасли огни, и только где-то за горами еще долго не стихал звон кузницы. Иногда, глядя в сторону отцовского кабинета, она думала: «Может быть, он и сам несчастен?» Но тут же вспоминала свое унижение и сжимала кулаки.

В саду под окнами распустились первые желтые розы. Их аромат наполнял комнату, и Венетии казалось, что эти цветы принесла не весна, а отец — в очередной попытке безмолвно вымолить прощение. Он знал, что она любит желтый цвет: тот напоминал ей солнечные блики на воде, когда она в детстве купалась в озере. Тогда отец часто приходил на берег и стоял в тени деревьев, оберегая ее покой. В то время он был просто отцом — не мэром, не чиновником, не рабом, вынужденным угождать Дракону.

Теперь этот человек казался ей другим. Его плечи, прежде широкие и уверенные, ссутулились. Лицо изрезали новые морщины. Когда они случайно встречались взглядами за столом, Венетия читала в его глазах усталость — не ту, приятную, что бывает после работы, а тяжелую, безысходную.

Иногда по ночам она слышала его шаги в коридоре. Полоска света от лампы скользила по стене, замирала у ее двери и исчезала. В такие моменты она затаивала дыхание, боясь, что он войдет и попытается заговорить. Она не знала, чего страшится больше: его слов или его молчания.

На третий день после ссоры она все-таки решилась выйти в сад. Воздух был прохладным и прозрачным, на листве тяжелыми каплями лежала роса. Она шла меж деревьев, касаясь ладонями влажных веток, и с каждым шагом ей казалось, что она уходит все дальше от дома, от позора и от виноватого взгляда отца.

У старого, давно пересохшего фонтана она остановилась. В каменной чаше еще блестели остатки дождевой воды. Венетия наклонилась над темной поверхностью: на щеке виднелся легкий, почти незаметный след. Она провела по нему пальцем, словно проверяя, жива ли боль. Отражение казалось чужим — девушка в воде выглядела старше, чем была на самом деле.

«Если бы повернуть время вспять, — мелькнула мысль, — я бы промолчала. Или рассмеялась бы иначе — тише, не так дерзко».

Но в ту же секунду вспыхнуло другое чувство, упрямое и острое: «Нет. Он не имел права».

Это осознание поразило ее, как удар тока. Впервые в жизни она поняла, что может думать иначе, чем отец, и не чувствовать вины. Это было странное, пугающее ощущение свободы.

Вечером в ее покои вошла старая нянька с подносом.

— Отец просил, чтобы вы поели, госпожа, — сказала она, старательно пряча взгляд.

— Передай ему, что я не голодна.

— Он беспокоится.

— Пусть беспокоится, — тихо ответила Венетия.

Когда нянька ушла, она распахнула створки окна. С гор донесся мелодичный перезвон колокольчиков — пастухи гнали стада к загонам. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета от янтарного до алого, и на миг Венетии почудилось, что за горизонтом, там, где кончаются пики, вспыхнуло золото — отблеск чешуи дракона.

Стоило закрыть глаза, как перед ней вновь возникал отец с занесенной рукой.

«Не говори больше таких слов» — теперь это звучало как заклинание.

Венетия думала: