Бывший муж в квартире напротив - Саяна Горская

Я сажусь. Сил стоять сейчас действительно нет, они все съедены тревогой.

Валентина Николаевна аккуратно стряхивает невидимую пылинку с подола своего платья.

— Дело в Демиде…

Глава 2

Марина.

— Демид… — Она выдыхает моё любимое имя с такой горечью, что у меня в груди сжимается что-то живое, — Демид… В этой своей командировке… Он совершил огромную глупость. С женщиной. Да, с секретаршей своей.

Каждое слово, как плевок в лицо.

Кровь в жилах стынет.

— Что?

— А я говорила, что эти ваши доверительные отношения — туфта! Мужчина он ведь что в Африке мужчина, что в Дубаях. Физиология. Потребности…

— Что вы такое говорите?

— Я сама в шоке! Нашёл, на ком остановить свой выбор! Секретарша! Тфу! Ну, что сказать? Да, она молоденькая и стройная. Правда, кроме красивой фигуры в ней и посмотреть-то не на что. Готовить она, конечно, умеет. Да и порядок поддерживает. Только это ведь не главное, да? — Бросает на меня тяжёлый взгляд, словно между строк напоминая о моих «котлетах» и «сраче».

— Откуда… Откуда вы всё это знаете?

— Так ведь он сам мне сказал.

— Правда? — Усмехаюсь. — Почему же тогда он не сказал мне?

— Он очень переживает по этому поводу. Боится тебя ранить. Всё-таки вы были вместе столько лет… — Она вздыхает, заглядывая мне в глаза. — Но он сделал выбор, Мариночка. И, может быть, это к лучшему. Молодые, свободные… Не держаться же за прошлое, верно?

Чувствую, как земля уходит из-под ног.

Внутри меня — жизнь. Его ребёнок.

А он… Уже полюбил другую?

Враньё! Наглое враньё и провокация!

Я сжимаю губы, чтобы не закричать. Не дам свекрови увидеть мои слёзы.

— Всё эти командировки… Я сразу понимала, что ничем хорошим это не кончится. Знаешь, я ведь всегда говорила ему: командировки — это зло. Молодой, горячий… Эх… А теперь что уж… — Она качает головой с сочувствием, которое режет мне сердце. — Но всё к лучшему, милая. Ты найдёшь себе кого-то попроще. Не такого занятого. Не такого… амбициозного.

— Это какой-то бред сумасшедшего…

— Я абсолютно серьёзна! Но, конечно, если хочешь… — она пожимает плечами. — Мы можем прямо сейчас ему позвонить. Чтобы ты всё услышала из первых уст. Только вот, боюсь, он не будет рад.

Машинально трогаю свой телефон в кармане домашних штанов. Всё внутри вопит и требует позвонить, но при Валентине Николаевне… Нет. Я не выдержу сейчас её взгляда и ядовитых комментариев.

— Нет, спасибо. Я сейчас хочу побыть одна.

— Как хочешь, милая, — вздыхает свекровь и разворачивается, но замирает. Медленно поворачивается. — Знаешь… Про ребёночка Демиду лучше не говорить.

Она говорит это почти шёпотом, словно произносит какое-то заклинание.

Резко поднимаю на неё взгляд.

— Почему? Он имеет право быть в курсе.

— Ох, свои права он прекрасно знает, я не сомневаюсь, но деточка… — Она качает головой с видом человека, умудрённого жизненным опытом и горечью. — Так будет лучше для всех, поверь. Ты ведь не хочешь проблем? Не хочешь, чтобы он стал таскать тебя по судам, требовать экспертиз, делить малыша, имущество? Поверь мне, я знаю, о чём говорю.

— Нет! Демид бы так никогда не поступил! Он не такой!

— Я так же наивно думала о его отце, Мариночка. Я была уверена, что наш брак — навсегда. Что мы семья, и наш союз нерушим. Но когда он нашёл другую женщину, он утащил за собой всё. Нашу квартиру, наши накопления, которые я откладывала, экономя на себе, — голос её дрожит от гнева и горечи. — Он оставил нас ни с чем. Я оказалась в съёмной халупе на окраине города, с маленьким ребёнком на руках и пустыми карманами. Я вкалывала на трёх работах, чтобы хоть как-то прокормить и поднять на ноги Демида! Мы питались супом на воде и чёрствым хлебом! Я стирала его вещи в ледяной воде, потому что у нас даже стиральной машинки не было! И всё ради чего? Ради того, чтобы он вырос и ушёл…

Валентина Николаевна, распалённая собственной речью, резко осекается. Расправляет плечи.

— Я просто хочу уберечь тебя, Мариночка. Не совершай моих ошибок. Не доверяй мужчинам. Просто отпусти его, пока не стало хуже.

Меня трясёт.

Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не сорваться.

— Уходите, — хриплю.

— Ну что ты, Мариночка, я же вижу, как тебе плохо сейчас. Ты ведь знаешь, ты для меня как родная дочь. Я всегда готова поддержать тебя, помочь советом…

— Вон! — Кричу, сама пугаясь силы собственного голоса. — Уходите вон из нашей квартиры!

Свекровь вскидывает руки, словно защищаясь.

— Ладно, ладно, не кричи! Тебе нельзя нервничать! Уже ухожу… Но помни, Мариночка, если что-то вдруг понадобится… Если станет невмоготу… Ты всегда можешь прийти ко мне. Я помогу, как говорится, чем смогу.

Она быстро сматывается в коридор, хватает своё пальто и скрывается за дверью, оставляя за собой лишь удушливый, въедливый запад духов и мерзкое послевкусие от разговора.

Стою среди кухни, слышу только собственное сбивчивое дыхание. Всё это не может быть правдой… Демид не мог так со мной поступить! Он не мог уйти к другой, ведь он любит…

Любит же?

Резко смахиваю слёзы тыльной стороной ладони.

Я должна ему позвонить. Услышать его голос. Убедиться, что всё это — чудовищная ошибка или плод больной фантазии его мамы.

Стискиваю телефон в дрожащей руке. Экран бликует от света лампы, а буквы на нём размываются от слёз. Номер набран, остаётся лишь нажать на кнопку.

Б о льшая часть меня хочет всё бросить, спрятаться под одеяло и сделать вид, что ничего не происходит. Что я не слышала этих слов. Что Валентина Николаевна не заходила сегодня «в гости».

Но другая часть… Та, что сжимает сердце в кулак и требует «узнай правду», — побеждает.

Нажимаю кнопку вызову.

Гудки.

Один…

Второй…

На третьем трубку снимают.

— Алло…

— Демид… — Дрожащими, немеющими губами шепчу его имя.

Пауза. Нелепая, страшная.

— Ты зачем звонишь? — Тихо, сдержанно. Но каждая буква словно кирпичик, из которых выстраивается невидимая стена между нами.

— Хотела поговорить. Ко мне заходила твоя мама, и…

— Мама заходила, значит? Ну, тогда обсуждать нечего. Она наверняка сказала тебе всё, что хотел сказать я. И даже больше.

— Вот как, значит? И мы даже не обсудим это?

— А что ты хотела услышать, м? Дерьмо случается, — с каким-то злым раздражением в голосе. — Пора снимать розовые очки.

— Удивительно, как быстро ты нашёл в себе силы вот так взять и всё перечеркнуть.

— Я не перечёркиваю, я отпускаю. Это