Развод. Ты сделал свой выбор - Наталья Ван

— Папа? — голос сына ломается.

Максим не двигается. Лера прижимает ребенка так сильно, что он хнычет.

— Лера. Максим, — шепчу я. — Это... что все это…значит?

Лера сжимает губы. Опускает голову вниз. Родная сестра моей лучшей подруги, которая всегда общалась со мной на равных. Сейчас стоит напротив меня. Мнется, переступая с ноги на ногу, и молчит.

Сашка вдруг резко смеется — горько, по-взрослому:

— Ну что, пап? Тебя можно поздравить? — ядовито говорит Саша, и я не узнаю его голос. — Как ты там мне постоянно говорил? “На тебя никакой надежды”. Я так понимаю, ты решил исправить ситуацию и второго сына заделать?

Максим бледнеет.

— Александр!

— Что Александр?

Максим молчит. Сжимает губы в тонкую линию. Так, как он делает всегда, когда что-то идет не по его плану.

Я стою, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Стены начинают вращаться перед глазами.

— Кристина…, — Максим выдыхает и делает шаг ко мне. — Что ты здесь делаешь?

Полностью игнорирую его вопрос. Поднимаю голову вверх. Смотрю в его глаза, в которых читается: “ну вот опять она за свое” и спрашиваю:

— Что…, — мой голос предательски дрожит. — Что значит… у нашего сына?

Он открывает рот, будто хочет сказать, что это не то, что я думаю. Но уже поздно. Всё уже сказано.

— Поговорим дома, — холодно бросает он. — Лера! Лера, стойте! — выкрикивает он и срывается с места, словно ничего не произошло. За ней. Не за нами. Не спросив, как Саша. Он бежит за ней.

Глава 2

Кристина

Я почти не чувствую тела. Руки двигаются автоматически, ноги прирастают к коврику машины, пальцы с силой сжимаются на руле, но внутри будто не я. Всё происходит на каких-то рефлексах. Мозг гудит, сердце давит, будто его сжимает кто-то изнутри. Дышу рвано и воздух рвёт горло.

Сашка рядом. Молчит. Его дыхание — короткое, резкое. Как после пробежки, но это не усталость. Это злость. Он сдерживается изо всех сил, но напряжение видно даже в том, как он держит плечи. Их словно придавило тяжелым грузом.

В клинике он держался, как взрослый. Спокойный, собранный, упрямо-угрюмый. Не проронил ни слова, пока я приходила в себя, но я видела, как в нём что-то вспыхнуло и застыло. Сейчас он смотрит в окно. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Краем глаза замечаю, как он сжимает кулаки. Костяшки белеют.

Он всё понимает. Он видел. Он слышал.

Максим. Его голос. Выражение лица, когда он увидел нас с Сашкой рядом с Лерой. “Диагноз подтвердился. У нашего сына…”

Эти слова будто гвоздями вбиты в голову. Они повторяются. Звенят.

Сколько раз он говорил, что уезжает в командировку? Сколько раз задерживался, отключал телефон, придумывал оправдания?

Я верила. Или делала вид, что верила. Потому что иначе пришлось бы признать, что мой брак трещит по швам. Что человек, с которым я живу, мне врёт. Смотрит в глаза и врёт без угрызений совести. Иногда ведь что-то скребло внутри. Тревожно щелкало. Я чувствовала. Но гнала эти мысли прочь, отмахивалась. Потому что страшно. Потому что дети. Потому что не хотела разрушать дом, который строила столько лет. Или просто не хотела верить в то, что со мной может случиться нечто подобное.

А теперь поздно.

Сашка поворачивает голову. Смотрит на меня внимательно. Практически в упор.

— Мам, ты в порядке?

Я отвечаю честно. Не в силах притворяться, потому что все уже написано на моем лице:

— Нет, но я справлюсь. Ты со мной? — поворачиваюсь в его сторону. Он смотрит на меня глазами, полными боли. Мой сын. Тринадцать лет. У него и так сложный период в жизни. Подростковый возраст, гормоны, девочки на уме, а тут отец и такое…

Он кивает. Резко. Почти зло, но я вижу, как в его взгляде что-то ломается. Он в таком же шоке, как и я.

— Конечно.

Он тянется ко мне и обнимает. Не на секунду, не скользко. По-настоящему. Сильно. Я, сжав губы, прижимаюсь к его плечу. Не плачу. Просто дышу.

Он мой. Мой сын. Единственный, кто сейчас рядом и готов меня поддержать.

Мы подъезжаем к дому. Серый фасад кажется особенно холодным. Как бетонный тупик. Я торможу. Смотрю на Сашу.

— Не вздумай пока сказать бабушке.

— Мам, ты серьёзно? — он поворачивается ко мне. Взгляд острый, как нож. — Я готов всё разнести к чертовой матери. Эту его…Леру. Всю эту ложь. Ты вообще понимаешь, что он натворил? Это не мимолетная интрижка. У них растет сын. И ему нихрена не два месяца.

— Понимаю. Не совсем ясно, но понимаю, — говорю, а у самой в голове не укладывается, как такое могло произойти. — Но у бабушки сердце. Ей нельзя. Мы сначала сами разберёмся. Внутри семьи, — хотя в душе мне хочется все крушить. Как и ему. Хочется дать волю эмоциям. Показать, что я рассыпаюсь на части от одной только мысли, что все, чем я жила, оказалось ложью.

Он долго молчит. Сжимает зубы. Я вижу, как ходят скулы. Это в нем бурлит горячий, кипящий гнев, но он сдерживает его ради меня. Ради бабушки. Ради Киры.

— Хорошо. Но он не имеет права… Он… как…, — замолкает он так и не договорив.

— Я знаю, — останавливаю его, понимая, что сейчас не могу мыслить нормально. Все в голове смешалось. — Давай пока отложим этот разговор. Я еще…

— Я понял, мам, — тише говорит он, и его рука ложится поверх моей.

Я выхожу первой, ловлю глоток прохладного воздуха. Он кажется острее обычного. Холодней. На фоне внутреннего жара — почти ледяной. Саша идёт рядом. Молча. Мы поднимаемся по лестнице. Я достаю ключи, поворачиваю замок. И стоит двери открыться, как меня сбивает с ног мой маленький ураган.

Кира.

— Мамочка! У меня уже всё прошло! Голова больше не болит, честно-честно! Мы с бабушкой чай пили, я играла, мишку лечила! — тараторит она, потом поворачивается к брату. Сводит брови к переносице. — А почему Саша такой злой?

Она тянет меня за руку, обнимает, прилипает щекой к животу. Я рефлекторно улыбаюсь. На автомате. Внутри — пустота, боль, злость. Но она — моя девочка. Моя радость. Ради неё я должна держаться.

— Просто устали. Сейчас разденемся, и я всё