Всё на кону - Харлоу Джеймс

Я киваю. — Вот именно. — Потом разворачиваюсь и замечаю ровный участок земли прямо под старым деревом. В голову приходит идея. — Раз уж мы собираемся пожениться, надо потренироваться. — Я протягиваю ему руку, но он слишком долго на меня смотрит.

— Я рыбу ловлю, женщина, — заявляет он, и у меня от его тона внутри всё закипает.

— В этом дурацком ручье нет ни одной рыбы, Уайатт. А теперь иди сюда, — говорю я, топая ногой. Он бросает удочку и подходит ко мне.

Я беру его за руку и показываю, куда поставить ноги на песке, а сама встаю прямо напротив, лицом к нему. — Каждый раз, когда я видела, как кто-то женится, они держались за руки вот так. — Я мягко кладу свои ладони в его — мы держим руки вытянутыми перед собой, будто боимся подойти ближе.

— И что теперь делать? — Мой взгляд падает на грязный мазок на его лбу и каплю пота, скатывающуюся по виску. Уайатт — грязный, вонючий мальчишка, но как бы он ни пах, я просто зажму нос или притворюсь, что он пахнет розами — он ведь мой лучший друг.

— Мы должны пообещать любить друг друга вечно. "Пока смерть не разлучит нас", или как-то так.

— Пока не умрём? Это же очень долго!

— Ты хочешь сказать, что не хочешь быть моим лучшим другом навсегда, Уайатт?

Он пожимает плечами в нерешительности. — Я не знаю.

— А ты можешь представить свою жизнь без меня?

— Нет.

— Вот видишь. Значит, навсегда. Или пока один из нас не умрёт, Уайатт.

Я наблюдаю, как он сглатывает, пока по его виску катится ещё одна капля пота. — Ладно. "Пока смерть не разлучит нас", значит.

— А теперь надо поцеловаться.

Он морщит нос, и я мысленно делаю то же самое. Я видела, как целуются взрослые — и мои родители, и его. Но это выглядит так мерзко. Я не понимаю, зачем вообще люди это делают.

— Обязательно?

— Да. Так делают, когда женятся.

— Ладно, — фыркает он и закатывает глаза, — но давай побыстрее.

— Это ты давай побыстрее!

— Почему ты всегда должна спорить со мной?

— Ничего я не спорю! — Я снова топаю ногой и ставлю руки в боки.

— Ещё как споришь.

— Замолчи и просто поцелуй меня!

— Уф! Ладно! — Он тяжело вздыхает, потом тянется ко мне, ладонями берёт меня за щёки, и его губы касаются моих. Ощущение такое странное, что поцелуй длится всего секунду — мы тут же отпрыгиваем друг от друга и вытираем рты тыльной стороной ладони.

Но моё сердце бешено колотится, и по телу разливается тепло. Я смотрю на своего лучшего друга — и клянусь, будто больше не вижу перед собой противного грязного мальчишку. Уайатт вдруг выглядит совсем иначе.

— Это было странно, — говорит он, прищурившись.

Я прокашливаюсь, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. — Согласна. Зато теперь будем знать, что делать, когда придёт время.

— Ну да, — отвечает он, снова вытирает рот, какое-то мгновение ещё смотрит на меня, а потом бежит обратно к своей удочке. Но не успевает он наклониться, как громкий раскат грома грохочет над нашими головами. Мы мгновенно смотрим друг на друга, понимая, что если сейчас не рванём назад к ранчо Гибсонов, нас накроет ливнем.

— Пошли, — командует Уайатт, бросает удочку, крепко хватается за мою руку и мчится вверх по холму, таща меня за собой, пока гром гремит снова, а тучи сгущаются над нами ещё сильнее. Техасские грозы всегда приходят неожиданно — почти без предупреждения.

Я позволяю ему вести меня, держась за его руку, наши ноги скользят по грязи и высокой траве. Будто я доверяю ему вести меня куда угодно — и, наверное, в глубине души я правда доверяю. Уайатт Гибсон может быть ужасным и вонючим, но я бы доверила ему свою жизнь.

Когда мы, насквозь промокшие, добегаем до широкой веранды дома Гибсонов, наши ботинки в грязи, в траве — всё облеплено после бега по участку.

— Господи! Не стоило мне вас пускать к ручью, раз пообещали дождь, — ругается мама Гибсон, встречая нас у двери с двумя полотенцами. — Давайте, вытирайтесь и быстро всё с себя снимайте, оба.

— Мам, — стонет Уайатт, а я тихо смеюсь.

— Даже не начинай, Уайатт Аллен. Ты прекрасно знаешь, что с этой грязищей я тебя в дом не пущу.

Он закатывает глаза, а его мама поворачивается ко мне и заворачивает меня в полотенце, прикрывая от Уайатта, пока я снимаю мокрую одежду. Весной в школе нам показывали видео о том, как меняется тело девочек, когда они растут — и вскоре после этого у меня начали появляться грудь и первые волосы "там". С тех пор мама Гибсон стала особенно внимательной ко мне и требовала, чтобы мы с Уайаттом соблюдали границы. Мы же всё-таки давно уже не те четырёхлетки, которые купались вместе и показывали друг другу свои "штучки". Сейчас я бы скорее умерла, чем сделала такое.

Когда остаюсь в нижнем белье, она плотно заворачивает меня в полотенце и впускает в дом. — Иди в гостевую ванную, Келси.

— Спасибо, мама Гиб, — говорю я и бегу по коридору, включаю душ и закрываюсь в ванной, взяв с собой сумку с одеждой, которую всегда приношу к ним.

После душа и переодевания я нахожу маму Гибсон на кухне — как обычно, в это время она готовит ужин. Рэнди Гибсон, папа Уайатта, должен вернуться из конюшни с минуты на минуту. Судя по запаху — у нас энчиладас.

Вечер проходит, как всегда: все трое братьев Гибсон подкалывают друг друга за столом, а родители пригрозили заставить их убирать навоз, если не прекратят. Форрест, который старше на пять лет, лишь закатывает глаза на младших, показывая всем своим видом, как ему это всё надоело — за что тоже получает нагоняй.

Я люблю бывать в этом доме, с этой семьёй, но внутри всё равно остаётся лёгкая зависть — почему мои собственные родители не могут быть рядом со мной за ужином каждый вечер?

Когда за окном темнеет и дождь утихает, я смотрю на часы. Моргаю, осознав, что уже намного позже, чем обычно, когда мама должна меня забирать.

— Мамочка Гиб? — Я тихо захожу на кухню, пока она вешает трубку, всё ещё стоя ко мне спиной.

— Да, милая?

— Мама звонила? Уже поздно. Обычно она к этому времени приезжает.

Она по-прежнему не оборачивается, просто опускает руки обратно в мыльную воду и продолжает тереть сковородку. — Нет, Келс, она не звонила. Но ничего. Может, это значит, что ты