Клаудио - Джинджер Талбот

Я не могу позволить себе сэндвичи за двадцать долларов, которые подаю клиентам. Чтобы оплатить аренду квартиры отца, в которой сейчас живу, мне требуются практически вся трехнедельная зарплата и чаевые. Коммунальные услуги отключили в прошлом месяце, и надежды на то, что их снова включат, практически нет. Мой бюджет на еду составляет несколько долларов в день.

Мой начальник — настоящий скряга. Сотрудникам даже скидки не предоставляются. Если в конце рабочего дня остается еда, он скорее выбросит ее, чем отдаст нам.

У меня начинает кружиться голова. Я не ела со вчерашнего дня. Придется сбегать в магазин на углу и купить дешевый, черствый сэндвич. Это поможет протянуть до завтра.

Выбрасываю картонный стаканчик в мусорное ведро и спешу обратно в кафе. И чуть не сталкиваюсь с Мэри, еще одной официанткой и по совместительству моей давней подругой.

— Хизер, — говорит она, с беспокойством глядя на меня, — ты сегодня какая-то грустная, — Мэри, у которой синдром Дауна, слегка шепелявит, что всегда мне казалось очаровательным. Ее каштановые волосы собраны в хвост и закреплены заколками, на которых улыбающиеся кошачьи мордочки. Она обожает животных. И людей, как бы плохо они к ней ни относились.

Мне удается выдавить из себя улыбку, только для нее.

— Мне не грустно, — вру я, — просто немного проголодалась. Сбегаю в магазин на углу, куплю перекусить.

— Тебе нужны деньги? — она тянется к фартуку, чтобы достать чаевые. Кладу ладонь на ее пухлую руку.

— Мэри, нет. Что я говорила о твоих деньгах?

— Я усердно зарабатывала их, и они мои. Храни их, — повторяет она, гордясь тем, что запомнила. — Если человек — мой друг, он не возьмет мои деньги, — Мэри слишком щедра, и если бы меня не было рядом, чтобы присматривать за ней, она бы раздала все до последнего заработанного цента.

Волна печали захлестывает меня, и мне приходится усиленно моргать, чтобы сдержать слезы. Скоро меня здесь не будет. Что же тогда произойдет?

— Точно! Эй, тебе машут с одиннадцатого столика. Я скоро вернусь, — спешу уйти, пока она не успела сунуть деньги мне в фартук.

Спешно выхожу через боковую дверь, оглядываясь по сторонам. Если повезет, Клаудио не увидит и не последует за мной.

Добравшись до гастронома, быстро расплачиваюсь и, пока иду к задней двери, с жадностью поглощаю сэндвич. Хлеб черствый, а майонез немного не тот на вкус, но я запихиваю его в горло, идя по узкому переулку. В последнее время я постоянно виляю и петляю в тщетной попытке избавиться от Семьи, урвать как можно больше времени для себя, не ощущая их жестоких взглядов. Если не вижу Клаудио, иногда мне почти удается убедить себя, что этот кошмар не реален.

Останавливаюсь на минуту, чтобы проглотить остатки сэндвича, а потом вытираю руки о черный рабочий фартук. В переулке пахнет мусором недельной давности, и мне приходится дышать через рот, потому что не хочу, чтобы меня стошнило.

Когда прохожу мимо ржавого зеленого мусорного контейнера, из-за него высовывается рука и хватает меня.

Подавляю крик ужаса, когда меня прижимают к кирпичной стене. Клаудио нависает надо мной, сжимая мое предплечье. Сердце колотится о грудную клетку, и я пытаюсь отдернуть руку. Но он продолжает болезненно сжимать, пока я не перестаю сопротивляться, и лишь тогда немного ослабляет хватку.

Стою совершенно неподвижно, мышцы окаменели от ужаса. Чувствую каждый удар сердца и мысленно подсчитываю их. Неужели это конец? Неужели я умру здесь, в этом темном, вонючем переулке, в двух шагах от улицы, озаряемой ярким солнечным светом?

Губы Клаудио кривятся в жестокой усмешке.

— Тебе следует быть осторожнее, — говорит он.

Собираю последние остатки мужества и выпаливаю: — Для чего? Потому что меня может схватить бугимен? — горжусь, что мой голос нисколечко не дрожит.

Он ухмыляется в ответ на мой выпад.

— Есть вещи и похуже бугимена.

Затем наклоняется, и я замираю от страха. Что он собирается со мной сделать?

К моему удивлению, он зарывается лицом в мои волосы и вдыхает. Утром я помыла голову шампунем с запахом жимолости, разведя остатки водой. Похоже, ему нравится, потому что он издает тихое и одобрительное «м-м-м», и его горячее дыхание обжигает мое ухо.

Затем он снова выпрямляется, скользит по мне взглядом, по-прежнему крепко держа меня за предплечье, пригвождая к месту. Не произносит ни слова, просто следит за моей реакцией.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я.

— Потому что могу, — отвечает он, его глаза сверкают, — потому что пока ты не расплатишься с нами, ты принадлежишь мне.

— Это абсурд, что ты ждешь, что я верну тебе долг брата! — вырываю руку, но его пальцы снова сжимают, словно тиски. — Это несправедливо и незаконно.

Он кивает, соглашаясь: — Несправедливо, незаконно. Да, это идеальное описание нашей Семьи. И он знал это, когда крал у нас, — он проводит пальцем по моей щеке, прикосновение легкое, как перышко, и все мои нервные окончания охватывает странный жар. Тело, очевидно, не получило сигнал мозга о том, что Клаудио собирается покончить со мной.

— Ты знаешь, чем я зарабатываю на жизнь. Знаешь, что произойдет. Почему не убежала? — задумывается он.

— Ты знаешь почему, — с горечью отвечаю я.

— Ах, да. Твой отец и маленькая подружка. Ты не хочешь оставлять их на произвол судьбы. Такая преданная. Жаль, что ты единственная в семье, у кого есть яйца.

Значит, он знает о Мэри. Долбаный ублюдок.

Он убирает руку с моего предплечья, наклоняется и прижимается губами к моему уху: — Найди способ расплатиться с нами. Время на исходе.

У меня пересохло во рту.

— Сколько времени у меня осталось?

— Конфиденциальная информация, милая, — опять же, несправедливо, но для этих людей не существует понятия справедливости. Они решают проблемы кровью, болью и страхом.

Пытаюсь протиснуться мимо него, но он преграждает путь и прижимает меня к шероховатой стене.

— Ты не сможешь пройти, не заплатив. Сегодня это поцелуй.

Поцеловать мужчину, который собирается вырезать мое сердце? Такого масштаба подчинения я даже представить себе не могу. Это все равно что дать чаевые палачу, чтобы тот наточил лезвие и даровал быструю смерть.

Возмущенно смотрю на него, но его холодное, насмешливое выражение лица не меняется. Он говорит серьезно. Меня не отпустят, пока я не сделаю то, что он хочет, а мне пора возвращаться к работе. Запрокидываю голову и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мои губы приоткрываются, чтобы впустить его язык, теплый и властный, переплетающийся с моим в интимном дуэте. На вкус он как сладкий кофе и мятная жвачка. Закрываю глаза, и меня накрывает волна чувственного