Развод с ледяным драконом. Аптека опальной попаданки - Лилия Тимолаева

юмором, либо мстительным до самой последней доски. Дом был серым, двухэтажным, с облупившейся краской. Ставни перекошены. Крыша… да, крыша явно протекала — на карнизе висели сосульки, но под ними темнели пятна сырости.

Слева к дому прилепилась лавка — вывеска покосилась, и на ней едва читались буквы: «АПТЕКА НОРДХОЛЬМ». Последнее слово было перечёркнуто временем и, возможно, людскими руками.

— Ваша… милость, — лениво сказал один из стражников. — Вот. Дом. Лавка. Ключи.

Он бросил мне связку. Я поймала её на автомате, и металл неприятно ударил по ладони холодом. В связке было три ключа: один крупный, два мелких. От мелких пахло ржавчиной.

— И всё? — спросила я.

— А чего вы ещё ждали? — усмехнулся второй. — Прислугу? Подарки? Герцог великодушен.

Он сказал «великодушен» так, будто это была шутка.

— Где документы? — спросила я, потому что Варвара внутри меня уже включила режим «проверить бумажки». — Опись имущества, записи о долгах, лицензия на торговлю…

Стражник моргнул, не понимая половины слов, но ухватился за «долги» и довольно оскалился.

— Долги — у приставов. Они скоро зайдут. Очень скоро. — Он махнул рукой в сторону улицы, где мимо дома прошла женщина с корзиной. Она взглянула на меня, быстро опустила глаза и ускорила шаг.

Соседи уже знали. Конечно, знали.

— Счастливо оставаться, миледи, — сказал первый стражник и кивнул так, как кивают тому, кто уже не считается.

Они ушли, оставляя меня на ветру, с ключами в руке и домом, который смотрел на меня пустыми окнами.

Я постояла секунду. Потом вдохнула соль и холод.

— Ладно, — сказала я вслух. — Дом. Аптека. Долги. Начинаем.

Глупо, но от собственного голоса стало теплее.

Я подошла к двери. Крупный ключ вошёл в замок с сопротивлением, будто дом не хотел впускать меня внутрь. Я повернула. Замок щёлкнул.

Дверь открылась с жалобным скрипом.

Внутри пахло старым деревом, сыростью и — неожиданно — травами. Сухими. Полузабытыми. Но всё равно травами. Это был запах работы. Запах, который не обманывает.

Я вошла.

Первое, что я увидела, — маленький коридор с вешалкой, на которой висела одна-единственная накидка. Пыльная. Тонкая. Похоже, здесь давно никто не жил нормально.

Дальше — кухня. Печь в углу, закопчённая, но целая. Стол с потёртой поверхностью. Пара стульев.

Я провела рукой по столу — пальцы сразу стали серыми. Пыль.

— Отлично, — пробормотала я. — Уютно. Как в музее бедности.

Смеха не было. Было только эхо.

Я прошла дальше — и попала в лавку.

Аптека.

Полки вдоль стен. Стеклянные банки. Некоторые пустые, некоторые с остатками порошков. Бумажные пакетики, подписанные аккуратным почерком: «Сушёная мята», «Корень горечавки», «Смола ели». И среди этого — коробки, перевязанные верёвкой, как будто кто-то собирался уехать и так и не уехал.

На прилавке лежала книга учёта. Я раскрыла её, и сердце сжалось: цифры были чужие, но смысл я поняла мгновенно.

Минус.

Большой жирный минус.

— Твою… — вырвалось у меня, и я осеклась, потому что в этом мире такие слова могли быть неуместны. Но очень хотелось.

За прилавком была дверь в маленькую комнату — наверное, склад или кабинет. Я открыла её и увидела ещё одну книгу. И ещё. И стопку писем.

Я взяла верхнее письмо. Бумага была дешёвая, но печать — официальная. Я не знала, как читается местная канцелярщина, но слова «требование», «срок» и «изъятие» понимались без перевода.

— Значит, так, — сказала я. — Дом — с дырявой крышей. Аптека — с дырявой кассой. И я — с дырявой жизнью.

Я положила письмо на стол.

И тут услышала звук.

Не шаги. Не скрип. Не ветер.

Кашель.

Тихий, сдавленный, как будто кто-то пытался кашлять без звука.

Я замерла.

— Эй? — произнесла я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — Здесь кто-то есть?

Ответа не было.

Кашель повторился — дальше, из глубины дома. С лестницы на второй этаж.

Я взяла со стойки деревянную ступку — первое, что попалось под руку, и пошла к лестнице. Ступка была тяжёлая. Неплохое оружие для аптекаря, если подумать.

Лестница скрипела на каждом шаге, выдавая меня. Отлично.

На втором этаже был коридор и две двери. Одна приоткрыта.

Кашель донёсся оттуда.

Я подошла, толкнула дверь.

Комната была маленькая. Кровать. Тонкое одеяло. Окно, заклеенное бумагой, чтобы не дуло. И в углу — движение.

Я увидела человека — маленького. Не взрослого. Ребёнка.

Он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел на меня огромными глазами. Лицо бледное, губы синеватые. Волосы тёмные, но на висках — белые пряди, словно их тронул мороз.

— Ты кто? — спросила я, стараясь сделать голос мягким.

Ребёнок не ответил. Только сильнее прижал к себе руки.

— Я не причиню тебе вреда, — сказала я. — Я… хозяйка дома.

Это слово прозвучало странно, как чужое платье.

Мальчик шевельнулся. И я увидела его запястье.

На коже, чуть выше ладони, была метка.

Не синяк. Не родимое пятно.

Тонкая, четкая, будто выжженная морозом линия — символ, похожий на снежинку, но в центре у неё был маленький знак, как клыки или когти. Я не знала гербов, но нутром поняла: это не просто рисунок. Это печать.

И от неё шёл холод. Настоящий. Я почувствовала его на расстоянии, как сквозняк.

Мальчик тихо всхлипнул — и снова кашлянул. Изо рта у него вылетел белый пар, хотя в комнате было не так уж холодно.

«Белый мороз», — всплыло в голове, хотя я ещё не знала этого слова. Но я знала симптомы отравления. Знала, как дыхание становится ледяным, когда тело пытаются остановить изнутри.

— Ты болен, — сказала я.

Мальчик, наконец, прошептал:

— Не отдавайте меня…

— Кому? — спросила я, приседая, чтобы быть на его уровне.

Он посмотрел на меня так, будто в этом взгляде было всё: страх, просьба, отчаяние и тайна.

— Снежным, — выдохнул он. — Они… придут. И тогда… он узнает.

— Кто “он”? — шепнула я.

Мальчик сжал пальцы, и метка на запястье словно вспыхнула льдом.

— Дракон, — сказал он. — Ледяной.

Внизу, в лавке, что-то глухо стукнуло — будто дверь закрылась сама собой или кто-то вошёл в дом.

Я резко подняла голову, прислушиваясь.

Тишина.

А потом — шаги.

Тяжёлые.

Не детские.

И не мои.

Я медленно встала, крепче сжимая ступку, и посмотрела на мальчика.

— Тихо, — прошептала я. — Спрячься.

Он не двинулся, только смотрел. Как будто понимал: прятаться уже поздно.

Шаги поднимались по лестнице.

Скрип. Скрип. Скрип.

И в каждом скрипе было одно и то же: меня нашли.

Глава 2. Аптека опальной

Шаги поднимались по лестнице — тяжёлые, уверенные, будто человек заранее знал, что имеет право