Принадлежащая её врагу - Эви Роуз

— Как ты смеешь выражать сочувствие, — рычит отец. — Когда ты…

Эдмонтон поднимает бровь, и отец замолкает с обидой.

— Когда я что? — насмешливо уточняет король братвы. — Вы убили обоих моих родителей, а теперь у вас хватает наглости…

— Ваша семья в последнее время много пострадала из-за этой вражды, — отец заговорил заранее выученным тоном. — Так как вы недавно встали во главе, я пришел обсудить способы увеличить нашу взаимную прибыль и стабильность — договориться о мире между нашими домами.

— Зачем мне это? Вы проигрываете эту войну. Я скоро вас уничтожу. — Его голос железен.

Отец стиснул зубы.

— Какова цена мира, Эдмонтон?

— Ваша дочь.

Удар эхом прозвучал в комнате. Новый король даже не смотрит в мою сторону, хотя разрешил мне сидеть за столом. Он откинулся в кресле, как опасная большая кошка, играющая с добычей.

— Мою дочь нельзя продавать как предмет, — фыркнул отец.

— И все же вы держите ее в башне, как птицу в клетке. Ваша краденная живопись уезжает из Лондона чаще, чем она.

Они даже не произнесли моего имени.

Сердце колотится. Это не то, о чем я мечтала. Я, возможно, наконец выберусь из Башни Тоттенхэма, но вижу тюрьму другого рода — дверь, через которую меня вытолкнут и бросят гнить. Или просто убьют в отместку, потому что Николай так же одинок, как и я. Тоттенхэм уничтожил почти всю свою семью, даже если частично сделал нашу работу за нас.

Для этого человека я — маленькая белая мышка. Он убьет меня, как только устает от игры. Может, для примера.

Черт.

— Ты забрал мою жену, а теперь хочешь мою единственную дочь? — взгляд отца скользнул на меня, и на лице его промелькнуло привычное отвращение. Он не спрашивает, что Эдмонтон намерен со мной делать; это просто поза. Я — красивая кукла, которую отец оберегает. Я — ходячая вазочка.

Николай издает уродливый рык, презрение в каждой складке губ.

— Тебе больше нечего предложить, да? — насмехается он. — Ты на мели. В долгах до подбородка.

Откуда он это знает?

— Я многое знаю о Тоттенхэме, чего вам не хотелось бы выносить на свет, — добавляет он, словно читая мои мысли. Или замечая выражение на моем лице. — Эта вражда может закончиться только символом. Браком.

Брак. С ним? Выйти за чудовище, что забрало у меня мать, и теперь хочет отобрать и шанс на свободу?

Нет. Ни за что.

Это идет вовсе не так, как я надеялась. Я ожидала большего… предложений? обсуждений? По крайней мере основного блюда. Больше вариантов. Возможностей.

— Если хотите сохранить свои секреты, советую согласиться на мои исключительно разумные требования.

Я жду, что отец станет протестовать, но он пассивно ковыряет вилкой в капустном салате.

Мысль о еде вызывает у меня тошноту. Но у Николая нет таких сомнений. Он спокойно запихивает в рот еще одну устрицу и ухмыляется.

— Вкусно, — бормочет он.

Этот высокомерный король братвы скоро завладеет мной, понимаю я. Все мои планы побега окажутся осколками фарфора на полу, если я не найду другую цену мира, которую Николай согласится принять и на которую мой отец даст добро.

Отец сдастся. Я украдкой на него гляжу. Да. Ему хочется выжать из сделки как можно больше — ведь дочь у него есть в качестве статусного трофея: красивая и поющая на тех вечеринках, что он устраивает для своих друзей.

Новая клетка и в ней человек, убивший мою мать.

И вдруг я вижу выход. Я не убью отца — кем бы он ни был, я в первую очередь Тоттенхэм. Мое происхождение — всё. Знать, откуда я, кто моя семья — этому мать учила вновь и вновь. Семья — превыше всего.

А враг? Тот, кто косвенно ответственен за смерть матери?

Да. Я убью его в одно мгновение. И как его жена у меня будет доступ, чтобы это сделать. Ночь после свадьбы. Я все еще девственница, но если я собираюсь запятнать душу, что такое потерять невинность?

Я смотрю на Николая по-новому. Он купится? Может, он захочет утолить похоть над своей защищенной маленькой женой-девственницей?

Он облизывает пальцы после последней устрицы, и что-то щелкает у меня в животе, когда наши взгляды встречаются. Да. Думаю, его можно искушать. Он человек. В глубине у них всех звериная натура, правда? Я надену белое, притворюсь послушной, и он не устоит перед желанием спариться со мной.

А потом я ткну ножом в ту его прекрасную шею. Пусть он истечет моей невинной кровью по простыням.

Месть и свобода.

Это не то, что я себе представляла, но я в восхищении. Это даже лучше.

— Отец. — Я склоняю взгляд скромно вниз. Ха — какая ложь. — Я знаю, ты колеблешься, потому что думаешь, что не можешь этого требовать от меня.

— Шарлотта…

— Все в порядке. Я понимаю свой долг дочери. Моя верность — Тоттенхэму, но если ты считаешь, что так лучше, я подчинюсь.

У Николая во рту играет насмешка и гордая удовлетворенность, когда я отрываю глаза и смотрю на него.

— Это пятно на вашей чести, — рычит отец, но я замечаю, что он не говорит «нет». Он уже ведет разговор так, будто все решено.

— Я заберу ее сегодня, — уточняет Николай. Этот человек обожает быть во главе, в власти. Меня поражает, как он усидел при старом главаре и его брате столько времени. Хотя, пожалуй, он и не усидел: брат был главой всего месяц.

— Ты мерзкий язычник, думаешь, я отпущу дочь немедленно? — отец взывает.

Во мне поднимается неожиданный прилив утешения. Он все-таки заботится обо мне?

— Если мы заключаем брак, чтобы закрепить мир между нашими домами, он будет публичным, с пышной свадьбой. Не в этой захудалой комнатке.

Тепло отступает. Да, снова драгоценная ваза. Он хочет проследить, чтобы все работало на него.

Мне чуть не рвется проверить уведомления на телефоне. Хочу написать ListeningToHer. Наверное, написала бы, если бы в этой облегающей красной шелковой платье у меня были карманы.

Когда мне одиноко, я пою. И в последний год я открываю соцсети, записываю себя на фоне моря или горной тропы и заливаю в аккаунт, про который никто не знает. Там я — Рапунцель, девочка с проникновенным голосом и фанатами, которым нравится, как я пою про поиск любви.

Это выдумка. Мечта, далёкая от моей реальности. Но когда я вижу мигающие точки и имя ListeningToHer, во мне возникает