Наследник для бывшего - Аделинна Хилл

Мысли скачут одна за другой, хаотично и бессвязно. Как сказать маме, если она и так едва меня выносит? Моя мать — настоящий тиран. Её никогда не интересовало, что у меня внутри. С самого детства я должна была быть лучшей во всём. Если не соответствовала — получала только упрёки, холод, раздражение. Но я ведь никогда и не оправдывала её ожидания. Боже, как же я устала. Вечные упрёки, её ядовитые замечания — всё это уже давно сводит меня с ума. Если ещё не свело. Нас у неё двое: я и младшая сестра. Я всегда старалась быть хорошей дочерью: училась в школе на отлично, помогала по дому, старалась не доставлять ей никаких проблем. Хотела заслужить мамину любовь, показать, что мне тоже нужно её внимание. Но чем больше я старалась, тем больше понимала, что этого недостаточно. Мама словно не замечала моих стараний. Вере же, напротив, доставалось её внимание просто так. В сестрёнке мама души не чает. А всё из-за отца. По её словам, он сидел на её шее и поднимал на неё руку над ней. Казалось бы, при чём здесь я? Но мама считает, что яблоко от яблони недалеко падает. И что я обязательно стану такой же, как он. И теперь — беременность. Твою мать… Что же я наделала? Как отреагирует Илья, когда узнает, что в моём животе зарождается новая жизнь? Как отреагирует моя мать? До боли прикусываю губу. Во рту металлический привкус. Кровь. Но мне всё равно. Собираюсь с мыслями, кладу тест обратно в коробку и нехотя отпираю дверь ванной.

Мать уже ждет в коридоре. Она стоит, скрестив руки на груди, прищурив глаза. Взгляд тяжелый, грозный, пронизывающий насквозь. Мне кажется, она уже всё знает. Что она видит меня насквозь — и мой страх, и то, что происходит в моем теле.

— Что такое, мам? О чем ты хотела поговорить? — На последнем слове голос всё-таки дает предательскую трещину. Я опускаю глаза в пол, не в силах выдержать этот ледяной допрос.

— Ты почему сегодня в институте не была, Дарина? — спрашивает она в лоб, и её голос звучит как приговор. — Мне звонили. Сказали, тебя не видели на парах. Опять где-то шлялась? Или думаешь, раз взрослая стала, так на мать можно плевать?

Глава 2

— Мам, мне просто было очень плохо… — я пытаюсь унять предательскую дрожь в голосе, но слова звучат неубедительно. — Я решила отлежаться всего один день. Что в этом такого?

Она смотрит на меня так, будто я не пару пропустила, а совершила что-то ужасное. Её глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас опасно сужаются, превращаясь в две ледяные щели. Плечи напрягаются. Я кожей чувствую исходящие от неё волны гнева.

— Ах, что в этом такого?! — она вскипает мгновенно. Сжимает руки на груди. — Ты что, хочешь пойти по стопам своего папаши? Стать такой же бесполезной, никчёмной тенью? Ты — вылитая он! Мне смотреть на тебя тошно!

Каждое её слово — как глоток кислоты. Кровь начинает вскипать в венах, в голове шумит от обиды. Опять. Снова и снова она бьет по самому больному, говоря об отце. Я стараюсь не реагировать, закрываюсь, выстраиваю внутреннюю стену, но она трещит по швам под её натиском.

— Мам, пожалуйста, не начинай… мне и так паршиво, — прошу я, и собственный голос кажется мне чужим, тонким и до ужаса беспомощным. Внутри всё сжимается в тугой узел.

Она лишь пренебрежительно разводит руками, словно отгоняет назойливую муху, не желая слышать мою боль.

— Ну почему ты такая упрямая? — её голос звенит от раздражения. — Я тебе что, враг? Я всю жизнь спину гнула, в две смены впахивала, чтобы ты ни в чём не нуждалась! Чтобы у тебя был шанс, которого не было у меня! А ты просто берешь и вычёркиваешь все мои жертвы одним махом. Твоё «плохо» — это просто лень, гены этого мерзавца в тебе проснулись!

Она тараторит без умолку, как заведённая. Каждое её слово больно отбивается в голове. Будто я не стараюсь. Стоит один раз оступиться, будет напоминать всю жизнь. Молчу в ответ. Привыкла. К упрёкам. К язвительным словам. К постоянному сравнению с моим горе-отцом.

Надоело. До тошноты, до звона в ушах.

В этот момент мне хочется просто перестать существовать. Раствориться в воздухе, стать невидимой, лишь бы не чувствовать этот тяжелый, липкий контроль. Хочется выкрикнуть всё, что копилось годами: о её несправедливости, о моей боли, о том, что я — не мой отец! Хочется сорваться, схватить сумку и уйти в никуда, захлопнув за собой дверь в этот дом, пропахший старыми обидами и пролитыми слезами.

— Ты вообще меня слушаешь, Дарина? — её голос ввинчивается в сознание, заставляя меня поднять голову.

— Мам, я не прогуливаю. У меня идеальная посещаемость, нет хвостов. Один день ничего не решит, — выговариваю я, устало потирая глаза. Веки кажутся свинцовыми.

— Если ты действительно плохо себя чувствуешь, почему не сказала мне? — внезапно её тон меняется. Агрессия тускнеет, сменяясь какой-то странной, непривычной строгостью. Она делает шаг ближе, и в её взгляде я ловлю отблеск беспокойства. — Что с тобой, дочка? На тебе лица нет. Ты вся бледная… Всё в порядке?

Такое в её голосе бывает редко. На мгновение маска с её лица слетает, и я вижу женщину, которая заботится о своей дочери. Чего это с ней? Неужели материнское чувство внутри проснулось? Даже не помню, чтобы мы с ней когда-либо говорили по душам, без постоянного контроля и придирок в мою сторону.

Я стою перед ней, разрываясь между желанием упасть в её объятия и необходимостью спрятать свою страшную тайну. Сердце колотится в горле, а в кармане джинсов, кажется, прожигает дыру тот самый тест с двумя полосками, который изменил всё.

— Всё нормально. Просто… тошнота замучила с самого утра, — стыдливо опускаю взгляд. На самом деле, меня мутит уже третий день подряд. Постоянная усталость, бесконечная сонливость, раздражительность… Сначала думала, что отравилась. Потом списала все симптомы на усталость и учёбу. Но когда задержка растянулась на два месяца, я всё же додумалась купить тест на беременность. И теперь я знаю. — Ты, случайно, не беременна ли? — она вдруг смотрит на меня испытующе, прищурившись, будто по моим глазам считывает враньё, — Ты можешь рассказать мне