Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

могилой. И всё же на пороге своей гибели она подняла голову. Её глаза, полные ужаса и решимости, встретились с моими — чёрными, беспристрастными, лишёнными даже искры жалости. Её губы дрожали, дыхание рвалось хрипом, но рука с отчаянной силой всё ещё сжимала сияющий амулет.

И в последний миг, почти выдыхая вместе с жизнью, она прошептала одно:

— Прокляни её, Ари́ннити.

Так из громкого крика рождается тишина. Пусть на секунду, всего на короткое мгновение, мне удалось увидеть сквозь рушившийся небосвод в глазах той женщины нечто, что действительно имело цену и ценность — настоящую веру.

И эта вспышка света, способная уничтожить любые истоки тьмы, сжигала в праведном гневе всех на своём пути. Мои верные тени в агонии льнули за спину, не желая умирать под напором этой неизведанной силы, стойко стараясь держаться до последнего на ногах — пока было за что держаться.

Этот свет впивался в меня, будто сотни игл, десятки жал, заставляя признать силу и мощь, от которой сложно было не пошатнуться даже многовековым титанам. Особенно когда понятия земли и неба просто исчезали из моего восприятия, заставляя тонуть в свечении, лишившем меня любой гравитации.

— Ты убила мою дочь. Уничтожила мир, который я любила. И обратила в пепел мои святилища…

Этот голос, звучавший внутри меня и снаружи, был как мягкий поток реки, что обволакивал, но при этом мог и утопить в глубине своего затаившегося гнева.

Я предстала перед богиней Любви — сестрой бога Ненависти, с которым её связывала не кровь, а вековая вражда, тянувшаяся от самого сотворения. Их Прародители — Смерть и Жизнь — взирали на эту игру безучастно, пока хрупкая чаша равновесия во вселенной не перевешивалась в чью-то сторону.

Так прекрасная Ариннити неустанно ткала миры из света и дыхания звёзд лишь для того, чтобы я, возглавляя легион тварей моего отца Драксара, однажды могла низвергнуть их или поработить.

И богиня знала это, чувствовала на моих руках кровь миллионов падших её детей и едва сдерживала тот безумный блеск — отсвет молний в глазах, способный повергнуть в дрожь даже титанов.

Но пугало меня лишь то, как крепко она сжимала в руках мой родной ошейник — белого дракона, что ещё миг назад обвивал мою шею живым кольцом. Теперь он извивался, шипел и вонзал клыки в пустоту, изо всех сил пытаясь вырваться, но… Ариннити швырнула железный хвост в очередной портал, как ненужный мусор.

Мусор, в котором была заключена вся моя сила.

И я осталась без неё, точно голая, уязвимая, но не сломленная. И потому мой тон звучал в этом вакууме нарочито ровно, чуждый любому трепету:

— Ну и? Что дальше? Убьёшь меня?

Пауза. Вдох. Ни дрожи, ни мольбы, которой ожидала богиня. Лишь жуткий оскал и короткая просьба:

— Тогда не тяни.

И этот холод в моём тоне был пропитан сотнями лет скитаний и поклонением самому жестокому из богов. Служение ему давно выплавило из меня весь страх, а сердце превратило в беспристрастный камень.

Потому я с демонстративной отрешённостью повела плечом, скидывая с себя непрошеное осуждение той, чья репутация непогрешимой святости была возведена в абсолют в глазах мириадов. И только благодаря этим фанатично преданным душам Ариннити имела хоть какой-то вес. Ведь ей поклонялись даже те миры, которых она не создавала, но за которыми чутко присматривала, словно любящая мать.

Это не могло не давать ей власти и силы, которая позволила бы сломать меня легко и просто — всего одним капризным щелчком пальцев.

И она ломала. Ломала не спеша, с хищным удовольствием, так, чтобы точно знать — мне будет больно. Её сладкие, медовые ноты голоса, звенящие трелью, лишь знаменовали начало моей пытки:

— Дочь Ненависти… неужели ты и вправду думаешь, что я так просто подарю тебе перерождение? Что верну тебя под крыло твоего драгоценного отца? — её губы растянулись в призрачной, издевательски мягкой улыбке. — А ведь только его ты и любишь во всей вселенной, верно?

Меня мутило от этой нежности — насквозь фальшивой, исполненной покровительственного превосходства. Пальцы, лёгкие, как прикосновение сна, скользнули к моему подбородку, унизительно подняли его вверх, заставляя смотреть на её торжество.

В эти поразительно сияющие, глубокие глаза без цвета, который я могла бы описать. В них жила и отражалась та вечность, которую мне никогда не дано было познать.

И от этих чувств — беспомощности и покорности — меня тоже тошнило. Ведь я даже не могла пошевелиться, когда она, окутанная напыщенно-ярким сиянием, с золотой короной в волосах, наклонилась ближе и прошептала вкрадчиво, тягуче, обжигая меня дыханием:

— Я не столь милосердна, как ты думаешь. За твои грехи я заставлю тебя… жить. Молиться. И страдать…

Я нагло скалюсь и перебиваю с тем же передразнивающим придыханием, чувственно выплёвывая банальное ругательство прямо в лицо богине:

— Иди. На. Хуй.

И впервые на одухотворённом, идеальном лице пошла заметная трещина, сквозь которую просачивалась та гниль, что сложно было рассмотреть за ширмой праведности.

Мой смех в ответ на её гримасу был зубастым и желал сделать этот укус ещё более болезненным, когда я, театра ради, саркастично подметила:

— Ты так много говоришь о «любви», но сама ею не занимаешься? Как лицемерно для той, кто вечно о ней проповедует.

И с каждой моей колкой фразой, казалось, я всё глубже вонзала острую шпильку в плоть божественного спокойствия. А Ариннити в ответ вдруг начала разрастаться в пространстве, точно набухающий снежный ком, что вот-вот сорвётся лавиной, способной похоронить меня живьём.

Не хотелось этого признавать, но даже мне пришлось прикусить язык, когда я поняла, насколько сильно задела её — божество, чьи тонкие струны души, казалось, вообще не должны были дрожать.

Это стало очевидно, когда она заговорила вновь, и её голос превратился в ледяную бурю, полную режущего, колотого снега:

— Посмотрим, как тебе понравится такая любовь! Наслаждайся ею, девочка. Пей до дна, пока не пойдёт она носом. Пока не обернётся пыткой и не задушит тебя тёмной, страстной ночью.

Она хмыкнула, смакуя собственные слова, как лучшее из вин:

— Ведь ты никогда не будешь одна, но всегда будешь одинока. И в этом будет твоё проклятие.

Приговор богини Любви был безжалостен и безапелляционен. Мой оскал на губах в ответ — разбитое стекло, служившее мне единственным оружием против той силы, с которой любая борьба была бы тщетна.

Но, видит Смерть, я всё равно не удержалась.

Подняла руку и показала ей один-единственный палец — моё