Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

— С большим трудом, как видишь.

Для наглядности своих переменных успехов он вновь пробормотал ту же бессвязную тарабарщину, но, как и прежде, ничего не произошло. Это заставило парнишку заметно скиснуть: он устало вздохнул, опустил плечи и смиренно вернулся к фолианту.

И тогда я, нахмурившись от непонимания происходящего, тупо стала вместе с ним шёпотом повторять тот набор звуков, которые для меня не имели никакого смысла.

Один раз. Второй. Пятый. Десятый.

А на сто десятый в груди, где царило выжженное пепелище, я почувствовала нечто похожее на такую знакомую мне искру. Раздуть её до размеров реальности мне стоило титанических усилий.

Тоненький огонёк надежды, вспыхнувший на ладони, был для меня практически священным в тот миг. Его тусклое сияние осветило мне не только пальцы, но и трещины внутри, и моя слабая, едва заметная улыбка означала больше, чем тысячи слов: ведь я всё-таки нашла свой путь к магии.

Просто Ариннити заплела ленты Хаоса в совершенно непривычную для меня форму: слова, жесты, руны — всё то, что никогда прежде не было нужно. Ведь магия была для меня так же естественна, как дыхание.

Но только сейчас я впервые осознала, каково это — быть целой даже без моей «второй половины», дракона, по которому я скучала безостановочно. Ноющая пустота внутри никуда не делась, но по моим венам всё же вновь заструился Хаос — блёклый, почти прозрачный, но сладкий, точно патока.

И мальчишка-страж, заметив, что я сумела подчинить его не просто успешно, а куда легче и эффектнее, чем он сам, взвыл от восторга и подскочил с места. Рыжий подлетел к моей камере и начал засыпать меня вопросами, захлёбываясь от эмоций:

— Ты… Ты ведьма? Быть того не может! Как ты это сделала⁈

— Так же, как и ты, с большим трудом, — с усмешкой призналась я, перекатывая в руках пламя и грея об него замёрзшие ладони.

Его свет играл на моём лице тенями, живыми и подвижными, как змеи. И тогда, сквозь прутья ржавой решётки, я впервые увидела во взгляде другого человека интерес не к моему телу, а к тому, что пряталось внутри, той части, в которую обычно никто не осмеливался заглянуть.

А этот мальчишка, вечно растрёпанный и слишком молодой для работы в тюрьме, притащил тяжёлый фолиант, сел прямо на каменный пол по другую сторону камеры и, с благоговейным трепетом, с каким смотрят на падающие звёзды, спросил:

— А вот это… это ты сможешь создать?

Чёрточки и закорючки незнакомого языка на бумаге вовсе ничего мне не говорили, хотя на их общем я читала свободно. Поэтому стражу пришлось терпеливо разжёвывать всё по слогам, с интонацией и нужными пассами рук.

И пусть не с первой моей попытки, и даже не с двадцатой, но Хаос всё же поддался мне и, неохотно, сложился в нечто до ужаса прекрасное: чёрную розу, распустившуюся прямо в моей ладони. Её шипы порезали палец любопытного юноши, когда тот попытался забрать у меня из рук сотворённое чудо.

Так алая капля крови ярким пятном окрасила грязный каменный пол между нами. Я ждала, что это станет причиной, заставившей парня наконец отпрянуть, но вместо этого его глаза вспыхнули лишь на порядок ярче.

— Да ты и вправду ведьма! — на выдохе произнёс он, и в голосе его не было и капли страха. — Ты хоть знаешь, насколько редки такие способности? Тебе необходимо вступить в Магистериум[3]!

Я нахмурилась, не понимая, чем именно был вызван его восторг, но картина складывалась слишком уж ясно: в глазах мальчишки я не видела привычной мутной поволоки проклятия. Точно он был недосягаем для моего яда. И щитом его, вероятно, служил синий дублет, а точнее — крошечная, но гордая золотая звёздочка, сиявшая на плече. Такие же я заметила и на рукавах того стража, что загнал меня в клетку.

Вывод был прост: носители звёзд были магами, которых сам Хаос защищал от проклятия Ариннити. И они, выходит, были защищены от меня. А я — от них.

Но у меня оставалось другое оружие — моя улыбка. И потому я лукаво склонила голову набок и мягко, почти лениво усмехнулась.

— Не спеши. Мне бы для начала просто выйти отсюда.

Страж при этом тревожно покосился на дверь, будто ждал, что кто-то войдёт и услышит нашу беседу. Секунду поколебавшись, он всё же осмелился спросить:

— А… за что тебя сюда посадили?

Я осторожно повела плечом, но уже чувствовала свободу на кончике языка — ту самую, что сулил мне его задумчивый взгляд. И потому ответила с беспечностью лучшей из мошенниц, которая играючи могла продать дым по цене золота:

— За красоту, дерзость и дурное чувство юмора. В этом городе, похоже, за такой набор сразу дают пожизненное.

Неуверенная усмешка дрогнула на его лице, и сырая камера будто на миг стала светлее.

— Все ведьмы такие, если верить истории.

Я подалась вперёд, схватила прутья решётки длинными пальцами и тихим тоном, словно сирена, которая хотела утянуть за собой невинного, прямо попросила, без тени смущения:

— Ну так помоги мне написать мою собственную. Вытащишь меня отсюда, малыш?

И, кажется, я надавила на его слабую точку. Парень вспыхнул до самых ушей, но затем, не задавая больше вопросов, потянулся к связке ключей.

В следующий момент замок щёлкнул. Решётка вздрогнула, будто и сама не верила в происходящее. А долговязый страж, вытянувшийся от важности в струну, с серьёзным видом заявил:

— Я не малыш, а Питер! Мне восемнадцать исполнилось месяц назад… А тебя-то как звать, ведьма? — выпалил он с таким пылом, будто открывал не просто дверь камеры, а врата в новый мир — мир людей.

И, что куда важнее, мир магии.

А я, поднимаясь из пыли и грязи, лишь небрежно отряхнулась и убрала за ухо сальную, вороновую прядь волос. В голове, словно колода карт, перемешивались сотни имён — те, что шептали когда-то союзники, и те, что выкрикивали враги. Все они были моими, но ни одно из них не подходило к этому жалкому человеческому телу.

И на язык само собой попалось имя той герцогини, благодаря которой мы с ним и встретились. Я запомнила его не из-за красоты звучания, а ради мести. Хранила, как нож в рукаве, чтобы однажды, выйдя отсюда, воткнуть в спину с особой жестокостью. Но теперь моя месть заключалась в ином: я