Фиктивный муж - Елена Валерьева

Не Даниил. Другой.

Если Даниил — это глянцевый, отполированный мерседес, то этот мужчина — броневик. Высокий, широкоплечий, с разворотом плеч, который едва вписывается в дверной проем. На нем идеально сидящий темно-синий костюм, но под ним чувствуется сила, не имеющая ничего общего с тренажерным залом — природная, спокойная, какая-то древняя, как у средневековых воинов. Его лицо — словно высеченное из камня: тяжелая челюсть, прямой нос, высокие скулы. Он смотрит на меня так, словно я — какая-то диковинка. Темно-карие, почти черные глаза скользят по моему лицу, по фигуре, скрытой под безразмерным серым свитером (бывшим когда-то любимым, а теперь растянутым до состояния «на вырост»), и я чувствую, как к щекам приливает предательская краска. Свитер, кажется, становится еще более безразмерным и уродливым, а я чувствую себя голой.

— Вы к Дане? — его голос низкий, с легкой хрипотцой, которая, кажется, вибрирует где-то в грудной клетке и отдается неприятной дрожью в моем позвоночнике.

— Да, — отвечаю, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Не отступать. Не показывать, что меня пугает его масштаб и этот взгляд, который, кажется, видит насквозь мой дешевый пуховик, мою усталость и мою уязвимую гордость.

— Удачи, — бросает он с кривой, чуть насмешливой усмешкой. В его взгляде мелькает что-то, что я не могу прочитать. Интерес? Удивление? Что-то еще, более опасное? Он кивает и уходит, оставляя после себя шлейф того самого дорогого, терпкого одеколона с запахом кожи и можжевельника. Я непроизвольно вдыхаю этот запах, и он кажется мне... неожиданно приятным. Настолько приятным, что я тут же злюсь на себя за это.

— Заходите, — раздается из кабинета голос Даниила, и я, взяв себя в руки, вхожу.

Кабинет — царство стекла и хрома. Огромный стол, за которым Даниил сидит, словно паук в центре паутины. Он поигрывает золотым пером, крутя его в холеных пальцах. За три года он ничуть не изменился. Все такая же холеная морда с легкой щетиной (модной, ухоженной, подчеркивающей линию челюсти), все тот же взгляд, которым он привык измерять стоимость всего и всех. Сейчас этот взгляд измеряет меня. Сверху вниз.

— Лера, — говорит он, не поднимаясь. Его голос — бархат на льду. — Какими судьбами? Не ждал.

— Здравствуй, Даниил, — я кладу папку на его стол. Звук получается глухим, как выстрел. — Я пришла поговорить о деньгах.

Он ухмыляется, откидываясь на спинку кресла. Кресло скрипит, словно смеется надо мной.

— О деньгах? — он приподнимает идеальную бровь. — Лерочка, ты всегда умела говорить только о деньгах. Как дети? Живы-здоровы? Не голодают?

— Дети живы-здоровы, несмотря на то, что их отец считает себя свободным от любых обязательств, — мой голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. Я чувствую, как ногти впиваются в ладони. — Тимофею нужен репетитор по математике, потому что школа, которая рядом с домом, не дает того уровня, который нужен для поступления. Мише — ортопедическая обувь, потому что у него начинает формироваться плоскостопие, и если не купить специальные стельки сейчас, потом могут быть проблемы с позвоночником. Твоих «подачек» не хватает даже на нормальное питание, не говоря уже об обуви и образовании.

Даниил встает. Медленно, с чувством собственного достоинства, растягивая удовольствие от собственного величия. Обходит стол, и я чувствую его одеколон — резкий, цитрусовый, совсем не такой, как у того мужчины в коридоре. Этот запах ассоциируется у меня с изменами, ложью и холодными ночами. Он останавливается напротив меня. Он выше меня, и этот прием «давления ростом» он использовал всегда, чтобы казаться сильнее, умнее, значительнее.

— Лерочка, милая, — его голос сочится ядом, смешанным с фальшивым участием. Он берет меня за подбородок, и я отшатываюсь, как от укуса змеи. — Я плачу столько, сколько посчитал нужным. Ты же знаешь, у меня сейчас сложности с бизнесом. Кризис, конкуренция... И потом, ты всегда можешь устроиться на работу, а не сидеть на моей шее. Тебе уже тридцать два, пора становиться самостоятельной. В конце концов, дети — это не на всю жизнь.

— На моей шее? — я чувствую, как во мне закипает тот самый адский коктейль из злости и обиды, который я копила три года. Три года бессонных ночей, трехразового питания на один свой заработок, слез в подушку и чувства вины перед детьми за то, что не могу дать им больше. — Это твои дети, Даниил! Ты их хотел! Ты сказал: «Рожай, я все обеспечу!» Ты клялся, что мы будем семьей! А сам сбежал, когда Тимофею было два, а Мишка только родился! Сбежал к своей длинноногой секретарше, которая даже имен их не знает! Я рожала в муках, а ты в это время выбирал себе новую игрушку!

— Не надо драматизировать, — морщится он, поправляя манжету рубашки, словно я сказала что-то неприличное. — Я не сбегал. Я просто понял, что мы не подходим друг другу. Ты слишком... эмоциональная. И, кстати, о репетиторах... — он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного. Я чувствую его дыхание, мятное и холодное. — Я слышал, Тимофей проблемный ребенок. Может, дело не в математике, а в его голове? Может, ему нужен не репетитор, а... специалист? Психиатр, например. Я слышал, есть хорошие клиники.

Это была последняя капля.

Мир перед глазами сузился до одной точки — его холеной, самодовольной физиономии. Я не помню, как занесла руку. Не помню, как сжались пальцы. Но ладонь впечаталась в его щеку с таким звоном, что, наверное, было слышно даже в приемной.

Звук получился сочный, хлесткий. Голова Даниила дернулась вбок, на щеке мгновенно проступила красная пятерня. У меня в груди будто лопнула какая-то тугая, грязная струна, и стало легко. Пусто и легко.

— Как ты смеешь?! — заорала я. Голос сорвался на визг, но мне было плевать. — Как ты смеешь говорить такое о моем сыне?! О моих детях?! Ты, который ни разу не пришел на родительское собрание, не знаешь, как зовут их учителей, и даже не помнишь, на что у Миши аллергия! На пенициллин, Даниил! У твоего родного сына аллергия на пенициллин, и если бы не я, ты бы когда-нибудь убил его своей безалаберностью!

В ту же секунду дверь распахивается. На пороге стоит тот самый мужчина. Его лицо не выражает ни удивления, ни шока. Только легкое, едва заметное любопытство. Он переводит взгляд с меня, все еще дрожащей от злости, с раскрасневшимися щеками и горящими глазами, на Даниила, потирающего щеку, и на его губах появляется та же кривая, насмешливая усмешка.

— Даня, я, кажется, забыл папку с контрактами, — говорит он спокойно, входя в кабинет. Его голос —