Я влюбилась в раба - Карен Смит

— А деньги? — спрашиваю я, опомнившись. Кошелёк всегда у отца, у меня есть только сбережения, которые он мне дарит на день рождения. Сумма приличная, но я откладываю её на чёрный день.

— Я схожу за деньгами, — уходит прочь Сет, а я открываю дверь и, раскачавшись, наступаю, хватаюсь пальцами и запрыгиваю в карету. Усаживаюсь как благородная леди, руки на коленях.

Мой охранник проверяет возницу, даёт наказы и запрыгивает ко мне, устраиваясь напротив.

— Твой отец дал две тысячи, держи, — мужчина протягивает мне деньги.

— Бери, — говорит он, когда деньги так и остаются у него в руке.

— Мне не дают деньги... — отвечаю робко.

— Почему?

— Не знаю, они всегда у отца, в кошельке, — объясняю тихо.

Он складывает купюры пополам и засовывает себе в карман.

Ткань оттопыривается, и я невольно смотрю туда. У него широкие бёдра, хорошие дорогие штаны, примерно такие же, как у моего отца. Грязно-чёрные, заправленные в ботинки. Рубашка на груди такого же цвета, расстегнула на несколько пуговиц, а волосы убраны назад и перехвачены резинкой для волос. На лице задумчивый вид, будто он решает, как отменить рабство и накормить всех голодающих.

— Сколько вам лет? — спрашиваю, чтобы понять достоверность своей догадки. Я думаю, ему тридцать пять, может, тридцать семь.

— Тридцать три, — отвечает он, бросив на меня секундный взгляд.

Мне не хотелось тревожить начальника отцовской охраны пустой болтовнёй. Он не подходил под типаж шута и балагура, собственно, как и я. Мне сначала нужно привыкнуть к человеку, а потом я могу болтать с ним без умолку.

Этот человек вынужден меня сопровождать сегодня, а завтра отец сжалится, и я снова останусь без няньки. Нет смысла завязывать дружбу. Карета остановилась на площади, и Сет сразу выскочил. Я за ним, аккуратно наступая.

— Помочь?

Я верчу головой и встаю на обе ноги.

— Куда дальше?

— Нужно зайти в галерею, купить холсты и краски, а потом в магазин с платьями.

Мы идём не спеша, Сет смилостивился и сократил шаг, чтобы я шла гордо, а не семенила рядом, как маленькая собачка на коротких лапках. В галерее я долго выбирала краски, нюхала их, ставила на место. Краем уха услышала разговор:

— Вы могли бы попозировать? — спрашивает женский голос несмело.

— Я на работе, — отвечает серьёзно мой охранник.

— Может, после?

— Я раб этой госпожи, если только она меня отпустит, — говорит он.

— О, извините, я не подумала бы никогда...

— Давай быстрее, — шепчет мне Сет, подходя сзади.

— Почему соврали?

— Потому что грубить нельзя, — отвечает он.

— Разве нельзя ответить правду, не пренебрегая?

— Можно, но людям она не нравится.

Я понюхала ярко-зелёный цвет, который пах свежескошенной травой, и закрыла глаза от наслаждения.

— Теперь я понимаю, почему твой отец не любит это занятие, — бросает укор в мою сторону.

— Я сейчас подойду к этой художнице и скажу, что разрешаю вам остаться, попозировать, — говорю я.

— Ты угрожаешь мне? — напрягается собеседник, и его зубы сжимаются.

— Угрожаю, — подтверждаю его вывод. Он в растерянности, не знает, что делать: то ли отчитать меня, то ли посмеяться, как над шуткой. Следующая баночка пахнет ирисками, золотисто-коричневыми, сладкими.

— Кхым! — громко кашляет почти мне в ухо Сет и прочищает горло, а мой нос оказывается полностью в липком красителе. Я смотрю на него с укором.

— Кажется, ты испачкалась... — произносит он, улыбаясь одними глазами.

— Значит, придётся задержаться, — отвечаю я и вытираю нос. Следующие полчаса Сет сидел на кресле, прикрывая пах большим куском ткани, и бесконечно злился. Он бросал на меня прожигающие взгляды, но я с достоинством их принимала. На моём мольберте ничего не было.

Хоть я и сделала небольшую пакость, но радости не прибавилось. Уже год я каждый раз покупала краски, думая, что дело в цвете или в запахе, или в самом холсте, но рука так и не поднимала кисть. Даже красивое мужское тело, коим обладал Сет, меня не влекло. Я вышла из студии, замучавшись слушать щебет художниц. Их было всего двое, они сидели недалеко друг от друга и обсуждали мужскую внешность.

— Они абсолютно не умеют рисовать, — ворчит за спиной мой телохранитель недовольно, а потом склоняется к уху. — Моя месть будет искусной.

— Ты первый это начал, — говорю, и он меня поправляет.

— Уже на «ты»? А как же твоё воспитание?

— Прошу прощения, — отвечаю я.

— Ты странная, — говорит он.

— Ты тоже, — возвращаю колкость. — Вы тоже.

— Предлагаю перемирие? — протягивает мне правую руку, чтобы пожать её по-мужски.

Я вкладываю свою ладонь, и он её жмёт.

— Больно, — говорю ему.

— Прости, — хмурится. — У тебя просто руки художника, изнеженные.

Я вот пришла к выводу, что это он грубоват, да и в словах резок. Странно, почему отец до сих пор его не прогнал? Хотя, может, они разговаривают на мужском языке, с грубостями и скабрезностями. Я слышала такое, но няня сказала, что это плохие слова.

Мы отправились дальше так же молча. Я помнила дорогу наизусть, между товарных рядов. Отдельный вход с красивой вывеской. Сет заботливо открыл мне дверь, пропуская внутрь. Много света и зеркал. На стенах платья, платья, платья разных цветов и фасонов, на деревянных полках туфли. Закрытые, открытые, с острым носом, с широким каблуком, цветные и в пастельных тонах.

Единственное, что я разрешала себе выбрать по вкусу, это туфли. Я пересмотрела больше пятидесяти пар: с ремешками и с глупыми неуместными бантами на носке, с толстой подошвой и тонкие, словно змеиная чешуя. Сет недовольно хмурился и искал место, где ему приткнуться.

Я выбрала ему две новые пары обуви и перешла к платьям. Всё, что висело на стенах, мне не подходило. Я подошла к стенду с восточными тканями и прямо за ним начала перебирать платья, похожие на мои. Они все чем-то напоминали детские распашенки, только тёмных цветов. Я брала без раздумий, не заботясь, как сядет платье. Его размер всё равно всё скроет.

Я отдала три новых платья Сету и пошла к нижнему белью. Для моей груди требовался лиф с большими