Мажор. Это фиаско, братан! - Айская

— Моя «женственность» закончилась там, где мне пришлось впервые ударить соседа, чтобы он перестал ломиться к нам в дверь, — отрезала я, хватая спортивную сумку. — Я на тренировку.

— Настя! Не задерживайся! Нам еще чемоданы дособирать надо! Завтра в семь утра самолёт. — крикнула она вслед, но я уже вылетела в подъезд, хлопая дверью.

Зал «Ударник» встретил меня привычным запахом старой кожи, пота и магнезии. Это было единственное место, где я чувствовала себя настоящей. Где я не была «дочкой алкоголика» или «бедной родственницей богатого отчима». Здесь я была просто Макаркина. У которой есть удар. Но сегодня даже мешок казался мне врагом.

Раз-два, уклон. Раз-два…

Я работала по груше, но удары выходили смазанными. Перед глазами стояло лицо Бориса с его покровительственной улыбкой и фотографии его сына — Матвея Котовского. Холеный мажор в дизайнерском пиджачке, который смотрит на мир так, будто он его купил на карманные деньги. Ненавижу. Ненавижу пафос, не настоящие улыбки и парней, которые думают, что их фамилия дает им право на всё.

— Макаркина, ты сегодня мешок гладишь или тренируешься? — хриплый голос Степаныча разрезал тишину зала.

Тренер, мужчина в годах с перебитым носом и глазами, видящими слишком много, подошел ко мне, вытирая руки полотенцем.

— Не получается, Степаныч, — я сорвала перчатки, чувствуя, как горят щеки. — Завтра переезд. В Москву. Мама хочет, чтобы я стала «леди». А я… я просто хочу на чемпионат мира.

Степаныч долго молчал, глядя на мои дрожащие руки.

— Москва — это город возможностей, Настя. И не только для тех, кто ездит на крутых тачках. Если ты думаешь, что там только мажоры в костюмах, ты ошибаешься.

Он залез в карман своих потертых штанов и вытащил клочок бумаги, на котором корявым почерком был написан адрес и имя.

— В Москве есть клуб «Black Box». Закрытое место, не для тех, кто хочет пофоткаться в перчатках. Его держит мой старый знакомый — Виктор Стахов.

Я замерла, едва дыша.

— Стахов? Тот самый… «Танк» Стахов? Бывший чемпион мира в полутяжелом весе?

— Он самый, — тренер усмехнулся. — Я ему позвонил. Сказал, что к нему едет девчонка с ударом тяжеловеса и характером цепного пса. Если не забросишь тренировки, если выдержишь его школу — через год будешь на отборочных. Это твой шанс, Настя. Используй Москву, а не дай ей использовать тебя.

На моём лице засветилась улыбка и впервые за неделю страх перед переездом изменился жгучим, азартным предвкушением.

— И помни, ты — кремень, Макаркина. У тебя есть то, чего нет у этих «золотых деток» — злость и мечта. — Степаныч по-отцовски меня обнял, а после подмигнув, начал подталкивать меня к выходу. — Покажи этой Москве, как бьют девчонки из провинции.

На следующей день самолёт нас доставил в Москву. Мама прилипла к окну автомобиля еще на въезде в поселок. Её пальцы, судорожно сжимающие сумочку, подрагивали. Я же чувствовала только нарастающую тошноту. Чем дороже становились дома за окном, тем сильнее мне хотелось выпрыгнуть из машины и бежать пешком обратно, в наш пропахший сыростью и честностью подъезд. Белоснежный внедорожник Бориса плавно затормозил у ворот, которые больше напоминали въезд в секретный бункер, чем в жилой дом. Новый пока ещё гражданский муж мамы, уже ждал нас на крыльце — сияющий, в безупречном кашемировом джемпере.

— Приехали, — вздохнула мама, поправляя волосы. Её глаза сияли так, будто она наконец-то попала в рай, а не в логово к чужим людям.

Пока водитель доставал остальные наши вещи, я сама вытащила из багажника свой старый, местами потертый баул с боксерской экипировкой и рюкзак. Борис Игоревич стоял рядом с парнем, которого я сразу узнала по фото. Матвей. Он прислонился к колонне, скрестив руки на груди, и лениво листал что-то в телефоне. На нем была футболка, которая, спорю на что угодно, стоила больше, чем весь наш гардероб вместе взятый.

— А вот и наши дамы! — Борис просиял, обнимая маму. — Матвей, отлипни уже от своего телефона, познакомься, это Настя.

Матвей медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, прошелся по мне, как сканер на таможне.

— О, — протянул он, и голос его был похож на шелк, в который завернули лезвие. — Так вот она какая, наша новая… родственница.

— Матвей, помоги Насте с вещами. — быстро вставил Борис, чувствуя повисшее в воздухе напряжение.

Мой «сводный» братец лениво перевел взгляд на мой облезлый баул. Он задержался на моем рюкзаке с эмблемой «Ударника», из которого торчал край пожелтевшего от времени бинта.

— Боюсь, я не обучен таскать мешки с картошкой, отец, — бросил он, не сводя с меня глаз. — Пап, ты уверен, что это вещи? — усмехнулся, и в этом звуке было столько яда, что хватило бы на целую стаю кобр. — Я думал, это гуманитарная помощь, которую забыли выкинуть по дороге.

Он подошел ближе, брезгливо кончиком пальца задел замок моей спортивной сумки:

— Серьезно? Этот хлам будет стоять в нашем доме? От него пахнет… как бы это помягче… старым спортзалом и безнадегой. Настя, да? Слушай, у нас за углом есть мусорные контейнеры, они очень технологичные, сами прессуют мусор. Могу показать дорогу, тебе там будет привычнее.

Мама нерво охнула, а Борис нахмурился, собираясь что-то сказать. Но я не дала ему шанса. Я сделала шаг вперед, входя в личное пространство Матвея. Он был выше, намного выше, но на ринге меня учили не бояться габаритов. Я почувствовала запах его дорогого парфюма — цитрус и что-то древесное. Запах денег.

— Послушай меня, «золотой мальчик», — я произнесла это тихо, но так отчетливо, что Матвей перестал улыбаться. — В этом «хламе» лежат вещи, которые стоят больше, чем вся твоя жизнь. Потому что они заработаны потом и кровью, а не выпрошены у папочки на завтрак.

Я резко вырвала сумку из-под его руки, и он непроизвольно отшатнулся.

— Не утруждайся, «братец», — я отступила сделав шаг назад, глядя на него снизу вверх, но так, будто он был пустым местом. — Я сама справлюсь. У меня руки не из золота, в отличие от некоторых. Не сломаются.

Матвей прищурился. В его глазах на мгновение вспыхнул опасный огонек — азарт хищника, который увидел добычу, решившую огрызнуться.

— Характер? В этом доме характер — вещь лишняя, Настя. Здесь ценятся послушание и… чистоту. Постарайся ничего не испачкать своими ботинками. Они выглядят так, будто в них прошли через все помойки страны.

— Матвей! — злобно