Песня о любви - Эль Кеннеди

И...

Он рассмеялся.

Я призналась ему в любви, а он рассмеялся.

Справедливости ради, это не был смех в стиле «ха — ха, смотрите все на Блейк Логан и смейтесь от того, какая она жалкая». В его тоне не было жестокости. Это был скорее нервный смех, но он ощущался как раскаленный, острый нож в сердце. И, словно этого было мало, он взъерошил мои волосы, вставая с дивана.

Он. Взъерошил. Мои. Волосы.

А потом? Финальный удар по моему истерзанному, окровавленному, разодранному в клочья сердцу.

— Наверное, тебе лучше забыть об этом, ребёнок, — сказал он.

Ребёнок.

Часть меня умерла от смущения той ночью. Я никогда больше не поднимала эту тему. Уайатт — тоже.

И вот мы здесь. Мне восемнадцать, и я уже точно не ребёнок. И мне точно не мерещится жар в его взгляде.

Я торопливо потягиваю вино и наблюдаю, как Джиджи и Райдер заканчивают свою бильярдную битву. Уайатт не говорит мне ни слова. Большую часть игры он подкалывает Райдера.

— Восьмерка в угловую, — объявляет Райдер.

— Ну, это амбициозно с твоей стороны, Дятел, — замечает Уайатт.

— Уверенно, — парирует Райдер и безупречно выполняет удар.

Он поднимает голову, чтобы ухмыльнуться Уайатту.

— Есть что добавить, Дятел?

— Дятел? — растерянно переспрашиваю я, и голова Уайатта наконец поворачивается ко мне.

Джиджи отвечает за парней:

— Это их прозвища друг для друга. Они думают, что это мило.

(Прим. пер.: Отрывок из «Эффекта Грэхема» для тех, кто забыл, почему Уайатт и Райдер называют друг друга дятлами:

Уайатт: Обидишь мою сестру, я тебя сам обижу. Понял, дятел?

Я: Дятел?

Уайатт: Зять. Пытался написать «зятек», но автозамене что — то не понравилось. Так что теперь ты дятел.)

Райдер выставляет шары, и мы играем еще одну партию, на этот раз девушки против парней. Я пропускаю почти каждый бросок, потому что, оказывается, трудно играть в бильярд, когда высокий, сексуальный, энергичный музыкант зациклен на тебе.

Несколько часов спустя в доме царит мертвая тишина, все спят, кроме меня. Я лежу на кровати в гостевой комнате, и мои беспокойные мысли возвращаются к Уайатту, Айзеку и мужчинам в целом. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его глубокие зеленые глаза, следящие за мной так, будто я единственный человек в этом доме.

В конце концов, я сдаюсь и иду вниз, на кухню, даже не потрудившись привести себя в порядок. Я босиком, на мне только нижнее белье и огромный свитер, который едва прикрывает верхнюю часть бедер. Я только налила стакан воды у холодильника, когда услышала его голос.

— Не спится?

Я подпрыгиваю, едва не роняя стакан. Вода плещется через край и стекает мне на костяшки пальцев.

— Господи, ты меня напугал.

Оборачиваюсь и вижу, что он стоит в тени, прислонившись к дверному косяку. В его пальцах болтается бутылка пива, а волосы еще более взъерошены, чем были два часа назад. Он явно под воздействием алкоголя, его взгляд затуманен. Он выглядит... опасным. Усталым, пьяным и красивым.

— Прости, — говорит он и делает глоток пива.

— Тоже не спится? — Я отпиваю воду, наблюдая за ним. — У тебя тоже слишком много мыслей в голове?

Уайатт пожимает плечами.

— Я никогда не сплю.

— Вампир?

— Очевидно.

С легкой улыбкой он шагает на кухню, и его лицо освещает только полоска света из — под кухонных шкафчиков. Затем он запрокидывает голову и допивает пиво.

— Пьем в одиночестве, значит? — пытаюсь звучать непринужденно, несмотря на бешено колотящийся пульс.

— Просто пара глотков на ночь, — говорит он, делая еще один глоток. Его взгляд скользит вниз по моим ногам и обратно, такой откровенный, что по шее пробегает волна жара.

Я ставлю стакан с водой на стойку, полная решимости не позволить ему увидеть мой румянец.

— Почему у тебя в голове слишком много мыслей? — спрашивает он.

— Не знаю, — вру я.

— Думаешь о том парне? О футболисте, который предложил тебе встречаться?

Я колеблюсь.

— Да.

Он подходит ближе, опираясь бедром о стойку.

— Ты не хочешь соглашаться.

— Я... Он очень во мне заинтересован. И он милый.

— Милый, — эхом отзывается Уайатт, словно это слово навевает на него скуку. — Это не ответ.

Я прекрасно осознаю, как близко он стоит. Его голос понижается ровно настолько, что кажется, проникает под кожу.

— Я не знаю, хочу ли я отношений с Айзеком, — признаюсь я. — Он не... не знаю... не серьезный, наверное. У нас с ним все как — то поверхностно.

Губы Уайатта изгибаются в невыносимо самодовольной усмешке.

— Что насчет секса?

Мои щеки пылают.

— Мы... Мы еще не... — Я смущена. Фу. Я никогда не смущаюсь. Ненавижу, что Уайатт Грэхем пробуждает во мне эту сторону. — Мы еще не спали. Но делали кое — что другое.

— Ладно. Что другое? — Он внезапно начинает смеяться. — Знаешь что? Даже не отвечай. Если бы ты была довольна футболистом, ты бы не пожирала меня глазами весь вечер.

У меня отвисает челюсть.

— Прости?

— Что? — усмехается он, делая еще один глоток. — Я не прав?

— Я не делала этого.

— Да, делала. — Он слизывает каплю пива с нижней губы, окидывая меня жарким взглядом. Медленно и намеренно.

Как же я ненавижу, что мое сердце учащенно бьется просто от того, что он так на меня смотрит.

— Это ты пялился на меня всю ночь. — Я вызывающе вскидываю подбородок. — Почему?

Он замолкает. Я думаю, он не ответит или отмахнется, но он удивляет меня, сказав:

— Я не знаю.

Мое сердце делает кульбит.

— Но я, кажется, не могу остановиться, — заканчивает он, понижая голос еще на октаву.

Он двигается ко мне, его бедро скользит по стойке, когда он приближается.

Я сглатываю и обнаруживаю, что в горле пересохло.

— Блейк, — бормочет он.

— М — м? — я поднимаю к нему лицо, мой пульс учащенно бьется.

Его взгляд опускается к моим губам. Напряжение между нами настолько ощутимо, что я буквально задыхаюсь от него. Как такое возможно? С каких пор Уайатт Грэхем смотрит на меня так, будто хочет поцеловать? И с каких пор он протягивает руку и касается моей щеки? И наклоняется ко мне? И…

Без предупреждения его губы касаются моей шеи. Это легкая, как перышко, ласка, едва заметное прикосновение, но я едва могу дышать. Я не хочу издавать ни звука и не шевелиться, боясь, что он остановится. Его рука скользит вверх, длинные пальцы проходят по моей талии поверх свитера. Пока я стою, замерев от желания, он