Танец с огнем - Весела Костадинова

Он подбежал к самой кромке, старательно вглядываясь в свинцовую серость волн. Не замечая как его самого снова и снова окатывают холодные волны шторма.

И вдруг — снова луч. Короткий, слепящий. И снова волосы. Совсем близко. Три-четыре шага — от силы пять. Шага, которые могли стоить ему жизни здесь и сейчас.

Волна отступила на миг, обнажив ее — тонкую, скорчившуюся фигуру, цепляющуюся за что-то невидимое под водой. Лицо белое, глаза закрыты или потеряны в соленой тьме. Еще одна волна накатывала уже сзади, огромная, готовая добить.

Он не думал.

Просто шагнул вперед — в воду по колено, по пояс, чувствуя, как течение сразу хватает за ноги, тянет, рвет равновесие. Руки вытянуты вперед, пальцы растопырены, как будто мог схватить воздух, расстояние, саму ее судьбу.

— Держись! — крикнул он, хотя знал, что она не услышит.

Она услышала. Распахнула большие серые глаза в которых отражались ужас и тоска. Безысходность.

Открыла рот — чтобы ответить, чтобы вдохнуть, чтобы крикнуть? — и тут же захлебнулась соленой зеленой горечью. Вода ворвалась внутрь, как наказание, как прощание.

«Зачем?» — точно спрашивали эти глаза, пока течение утаскивало ее дальше, дальше от берега, от костра, от его протянутых рук.

«Зачем?» — билось в голове, заглушая даже шум крови в ушах.

Зачем он пришел? Зачем кричит? Зачем вообще кто-то еще пытается… Ужас, боль, отчаяние и то самое равнодушие — усталое, старое, как эти волны — смешались внутри в один непреодолимый, вязкий коктейль. Он душил сильнее, чем вода. И она уже не сопротивлялась.

Только смотрела — сквозь пелену брызг, сквозь пену, сквозь слезы — на фигуру мужчины, который все еще шел вперед. Шел, когда уже не должен был. Шел, когда каждый шаг отнимал у него дыхание и равновесие.

И знала, что не успеет, не сможет.

Свинец сковал все тело, тащил на дно. Туда, где нет больше боли, нет унижения, нет страха, нет предательства. Только покой. Вода попала в легкие, грудь вспыхнула болью.

Перетерпеть. И конец. Конец всему.

И вдруг — тепло живой руки. Живое, настойчивое, невозможное тепло человеческой руки. Пальцы, крепко сомкнувшиеся вокруг ее запястья, тянули вверх — наперекор ее собственной воле, наперекор ревущему течению, наперекор тому свинцу, что уже почти унес ее на дно. Рука не отпускала. Рука не давала покоя.

Она дернулась — инстинктивно, слабо, почти рефлекторно — пытаясь вырваться, вернуться в ту тьму, где уже не нужно бороться. Но хватка была сильнее. Не грубая, не жестокая — просто упрямая. Как будто тот, кто держал, знал, что сдастся только вместе с ней.

Волна ударила снова, закрутила их обоих, швырнула вверх и вниз, но рука не разжалась.

Через мутную пелену соли и тьмы она увидела — совсем близко — лицо. Женское, сосредоточенное, миловидное.

Незнакомка крепко держала ее за руку и тянула в сторону берега с нечеловеческой силой. Боль пронзила легкие раскаленным железом, нестерпимой силой. А ее все тянули и тянули обратно. В глазах потемнело от холода и боли, она уже не осознавала где она и кто ее тащит. Тащит прочь от глубины и смерти, от холода и льда.

Колени ударились о камни берега — резко, жестоко. Потрепанная ткань джинсов лопнула с влажным треском, кожа разодралась, кровь смешалась с морской водой и снегом. Но эта новая, земная боль была последней, что она успела осознать.

Мужчина, дрожа всем телом — от холода, от адреналина, от ужаса, который еще не отпустил, — рванул ее из последних сил из безжизненных объятий моря. Выволок на мокрый песок и гальку, упал рядом на колени, не разжимая хватки. Лежал рядом, дрожа от лютого холода, даже не чувствуя, как на лицо падают хлопья усилившегося к ночи снега. И не мог поверить в чудо — ее словно вынесло к нему течением.

Солнце зашло за горизонт, окутав берег ночной тьмой.

2

Дом горел.

Не трещал — ревел. Низкий, басовитый гул, будто внутри стен работал огромный двигатель, пожирающий воздух. Пламя уже не лизало — оно выплевывало себя из дверных проемов, из щелей в полу, из разбитых стекол, превращая окна в ослепительно-рыжие пасти. Стены дышали жаром, как раскаленная печь: даже на расстоянии нескольких метров кожа стягивалась, трескалась, покрываясь мелкими волдырями еще до того, как огонь добрался вплотную.

Жар бил в лицо невидимой кувалдой — плотный, маслянистый, он сдирал влагу с глаз, выжигал ресницы в одно мгновение, оставляя короткие обугленные щетинки. Одежда не горела — она плавилась: синтетика прилипала к телу горячей коркой, впитывалась в кожу, становилась второй, мертвой кожей. Боль была везде и сразу: сначала ослепляющая, рвущая криком из горла, потом — глухая, пульсирующая, как будто кто-то медленно вдавливал раскаленные гвозди в мышцы, в кости, в саму суть. Нервные окончания на обожженных участках быстро гасли — и это было еще страшнее: там, где кожа уже почернела и лопалась, боль отступала, уступая место жуткой невесомой пустоте, а глубже продолжало жечь нестерпимо.

Дым был повсюду — живой, тяжелый, сладковато-горький, с привкусом расплавленного пластика и горелой проводки. Он стелился по полу черным текучим слоем, поднимался выше, заполнял все пространство до потолка. Каждый вдох — как глоток раскаленного ножа: гортань сжималась спазмом, трахея обжигалась изнутри, легкие отказывались принимать эту отраву. Кашель рвал грудь на части, выворачивал ребра, во рту стоял металлический вкус смешанный с гарью и собственной кровью. Слезы текли непрерывно, но глаза все равно варились: конъюнктива краснела, опухала, мир расплывался в мутно-оранжевом мареве.

А потом пришел угарный газ — коварный, без запаха, но с ощущением. Сначала — странная легкость в голове, будто кто-то чужой внутри радовался, шептал: «все хорошо, можно прилечь». В висках стучало, как молотом по наковальне, слух приглушался, превращался в звонкий гул, перед глазами вспыхивали цветные искры, туннель сужался. Хотелось просто сесть. Опуститься на колени. Лечь на горячий, уже дымящийся пол и закрыть глаза. Боль становилась далекой, приглушенной, почти приятной — как будто тело уже сдалось и отпускало душу.

Сознание мерцало: черная волна накрывала, отступала, возвращала на секунду реальность — треск лопающегося дерева, запах горящего лака, далекий вой сирен где-то снаружи, — а потом снова утаскивала в мягкую, теплую тьму. Последняя ясная мысль была почти спокойной: «уже не больно… почти».

Удар. Взлет. Падение. От грохота взрыва едва не лопнули барабанные перепонки.

А потом вдруг в легкие ворвался