Тень Рождества - Лера Виннер

Грязная была работа. Не тяжёлая, но пьянящая, заставляющая почти захлебнуться собственной властью.

В торговом центре не было Батлер.

Её тогда и близко не было.

Ничего личного.

Он не замечает, как отключается Эдвин, просто смотрит вместе с Эриком шоу до конца. Видит, как дрожащие от пережитого страха перед чужим кровавым безумием заложники выходят из автобуса.

Линдси исчезает из кадра. Незаметно, будто растворяется.

Он ничего не говорит, когда вечером она возвращается домой усталая, с покупками и горящими глазами.

Её пламени хватило бы, чтобы обратить тот автобус в пепел целиком. Одно движение ладонью.

В ту ночь они занимаются любовью до хрипоты, до звона в ушах, до глубоких синяков, расцветающих на обоих к утру.

Утром Валентин просто варит ей кофе. Выбирает момент и ловит её руку, целует ладонь.

Она понимает. Считывает безошибочно и тоже молчит. Трётся щекой о его затылок.

Даже в Рождество Маршалл не верит в чудеса. Линдси как-то сказала, что он совершает их сам, но он только отмахнулся.

И всё же они празднуют Рождество. Не только потому, что Эрику, как и всякому ребёнку, нравится.

Рождество, день рождения… По договорённости — теперь тоже один на двоих, общий, перенесённый на дату, в которую они выбрали друг друга.

Валентин отмечает и то и другое не как праздник, но как достижение.

Манифест жизни, ставшей естественным продолжением смерти.

Эрик спит, а на сделанном Линдси столе ужин, который они готовили вместе.

Оба всё ещё толком не умеют, но Вэл ловит себя на том, что ему нравится для неё стараться.

— Злишься? — Батлер спрашивает между вторым и третьим бокалом.

Валентин почти улыбается:

— Нет.

— Тогда почему молчишь?

Ответить можно по-разному. Заметить, что он не вправе запретить ей или отобрать. Бросить, что это не его дело, задев тем самым очень больно.

В конце концов солгать, что ждал, пока она сама расскажет.

Маршалл отвечает правду:

— Не знаю, что сказать.

Он был единственным, кто видел по-настоящему, как отчаянно она старалась жить без этого. Отвыкнуть, перечеркнуть. Потом — внушить себе, что не достойна полицейского значка после всего, что было.

— Пуля бы меня не убила. Ведь не убила бы?

Слишком зыбкая почва, слишком тонкий лёд. Он долго не решался сказать ей об этом прямо: да, не убьёт. Ты не состаришься, на твоём лице не появятся новые морщины, а в волосах не пробьётся седина. Есть только два способа убить тебя: топор, который превратит тело в кровавое крошево, и я.

Он слишком боялся, что однажды она захочет иной, не слитой воедино с ним, окончательной смерти.

Линдси улыбается тонко, понимающе, откидывается на стуле.

Ей уже давно не нужно объяснять такие вещи.

С тех пор, как три года молчавшее пламя проснулось, вспыхнуло сначала крошечным огоньком на пальце, потом светильником под потолком в детской, а потом поднялось стеной… Она знает. Знает и сознательно остаётся с ним, наслаждается этой дарованной смертью жизнью, страстно ловит каждый её момент, всякую новую возможность.

Плотничает. Меняет причёску. Танцует в кухне, когда думает, что её никто не видит.

Лезет в самое пекло, туда, где её не должно быть. Куда её не имели права пускать.

Старые связи, новые знакомства.

Детектив-чертова-Батлер — боль, позор и во всех смыслах самая красивая легенда Полицейского Департамента.

Валентин лучше, чем кто бы то ни было — быть может, лучше, чем она сама, — знает: она без этого не может.

— Для этого нужно удостоверение штатного психотерапевта Департамента.

Его не дадут без профильного образования, даже с твоим опытом и медалью они не имеют права.

— Я знаю, — Линдси пожимает плечами и снова почти улыбается.

Шести лет ей оказалось недостаточно, чтобы начать спокойно пользоваться деньгами Маршаллов. Деньгами, сделанными поколениями. Деньгами, которых хватит ещё на несколько поколений вперёд.

Деньгами, которыми можно оплатить нужное ей дорогостоящее образование.

Она могла бы просто сделать это, и он бы даже не заметил.

— Тогда тебе нужно начинать готовиться. Они наверняка могут засунуть тебя на курсы повышения квалификации, но этого не хватит.

— Тино.

Уже предупреждение.

Валентин не хочет вникать и в это тоже, сознательно оставляет ей на откуп, потому что есть зажимы, которые можешь снять только сам.

— Я не хочу ссориться, — и это тоже правда.

Они ссорятся редко, но отчаянно, так, что в доме начинают звенеть все стекла.

После, лёжа после примирения в постели или прямо на полу, Батлер каждый раз лениво гадает, что случится раньше: сожжёт ли она ненароком этот дом, когда Маршалл вытянет из неё последние нервы, или он сам случайно обратит его в руины.

Ни первая, ни вторая вероятность не является нулевой, и им обоим это нравится.

Вечная жизнь с привкусом смерти, уютно устроенная на пороховой бочке. С бомбой замедленного действия в руках.

— Спасибо.

— Спасибо, что советуешься.

Он не может и не хочет лгать ей. И так легко сказать даже такое.

Мягкое, уязвимое место, иметь которое он никогда не хотел — её доверие и готовность наступить своим желаниям на горло, если он окажется категорически против. Собственное медленное дыхание и почти самовнушение: ничего страшного. К ней больше не прицепится никакая всасывающая жизнь и пламя дрянь, её не убьёт даже автоматная очередь. Сын.

Маленькая ёлка, наряженная в саду.

— Тино, — она окликает с какой-то новой интонацией. — Это получилось случайно. Мне просто нужно было в город. Так вышло.

Детектив Батлер просто оказалась в правильном месте в правильный момент.

Он ни секунды в этом не сомневается.

Просто любуется тем, как в её зрачках разгорается пламя.

Он мог сказать, что не хочет, чтобы она возвращалась к работе. Что это рискованно. Что её может отбросить назад, в три года её не-жизни, если она попытается воскресить это.

В теории мог бы.

Слишком тонкая материя, слишком деликатный вопрос.

Валентин знает, что она справится. Знал с той минуты, когда позвал её за собой. Когда ему только пришло в голову…

— Не спросишь, зачем?

Он откладывает вилку, которую, оказывается, всё это время сжимал в руке.

— Зачем ты полезла в переговорный процесс?

Кривоватое отражение её полуулыбки — его достаточно, чтобы продолжать стало не нужно.

— Зачем я ездила в город, — Линдси усмехается, оценив.

Подаётся вперёд и складывает на столе руки, чтобы быть ближе.

Шрам на левом запястье…

Без разницы, ласкать его взглядом или языком. Просто по ситуации.

Каждый такой взгляд она ощущает не хуже прикосновения.

— Хотела развеяться?

— Почти, — она всё-таки разрывает контакт, отстраняется, чтобы опустить руку в карман.

Кладёт на стол кольцо. Просто кольцо,