Слепая истинность. Невозможно простить - Кристина Юрьевна Юраш

В роскошной спальне повисла тишина. Та, что бывает перед страшной бурей, когда воздух становится плотным и вязким, когда каждый вдох даётся с усилием, когда кожа ощущает перемену давления.

Но буря уже началась.

Буря страха, паники и ужаса, разрывающая грудь изнутри.

— Не прикасайся ко мне, — медленно, словно взвешивая каждое слово, прошептала я.

Я упиралась руками в его грудь. Как упиралась год назад, когда была беспомощной пленницей. Память тела сработала быстрее разума, воскрешая ощущения, которые я так тщательно хоронила в глубинах подсознания: холод металла на запястьях, тяжесть его взгляда сквозь повязку, звук его шагов — медленных, уверенных, неотвратимых.

Слёзы хлынули из глаз. От боли, от обиды, от животного инстинкта самосохранения, который кричал: беги, пока не поздно.

— Сиби, — прошептал Лотар, подаваясь вперёд. Его голос звучал мягко, слишком мягко для человека, совершившего зло. — Я прошу тебя, успокойся… Всё хорошо…

Я шарахнулась назад, спотыкаясь о собственные ноги. Колено глухо ударилось о резную спинку кровати. Боль заставила кость загудеть, но я не почувствовала её. Боль была где-то снаружи, а внутри всё выжигало паникой, словно кто-то плеснул кислотой в душу.

Но прежде чем страх полностью парализовал меня, моя рука нащупала холодный металл подсвечника. Тяжёлый, увесистый, с рельефной рукоятью, впивающейся в ладонь.

Я не знала, ударю ли им.

Но знание, что он у меня есть, вернуло мне дыхание, дало иллюзию защиты.

— Нет, не хорошо! — выкрикнула я.

Господи, кто бы мог подумать, что четыре года назад, когда я попала в этот мир, в тело Сибиллы Шенделл — одной из многочисленных дебютанток империи, девственницы под надзором строгой матушки, что я стану сначала пленницей, а потом женой маньяка.

Что однажды вечером, на балу, мать спросит: «Ты что? Забыла веер в карете?». И когда я буду возвращаться в карету за этим проклятым веером, сильная рука в чёрной перчатке зажмёт мой рот, лишив меня голоса и выбора. И я навсегда запомню вкус кожи и хриплое дыхание моего похитителя, обжигающее ухо.

Я выставила руку вперёд, словно это могло остановить хищника, решившего, что игра окончена. Ладонь дрожала. Пальцы сжались в бесполезную попытку защиты.

— Вот почему ты плевать хотел на слухи вокруг меня, — прошептала я, замирая от ужаса внезапной догадки, которая складывала мозаику в единую картину. — Вот почему, когда к тебе подошёл пьяный барон Марбах со словами: «Я бы задумался на вашем месте, что похититель делал с ней все это время!», ты сказал ему: «Не ваше дело!». А я… Я думала, что это благородство… Я думала, что это и есть любовь, которой… которой плевать на репутацию…

Я нервно сглотнула, чувствуя, как холодная дрожь ползёт по позвоночнику, распрямляя каждый позвонок, заставляя тело напрячься в ожидании удара.

— Не подходи ко мне, чудовище! — прошептала я. Звук вышел сдавленным, будто горло перехватило невидимой петлёй. — Не прикасайся ко мне! Ты не смеешь больше! Никогда! Нет!

Секунда тишины.

Вторая.

Третья.

Старинные часы с золотым циферблатом тикали — громко, как удары молота по вискам. Между нами повисла тишина, густая, вязкая, в которой я слышала только собственное дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверя.

А потом — его вдох. Глубокий, медленный. От этого звука по спине поползли мурашки.

Лотар сделал шаг ко мне.

Всего один.

Медленный. Уверенный. Как приговор, который уже приведён в исполнение.

— Догадалась, значит, — прошептал он, делая глубокий шумный вдох, словно вдыхая мой страх.

И в этот момент я увидела: его зрачки сузились.

Стали вертикальными.

Драконьими.

Золотые искры вспыхнули в глубине, сжигая остатки слабой надежды на то, что это ошибка. А ведь она еще теплилась во мне. Как последнее в этом мире, за что я могла ухватиться.

Его рука легла на медальон.

В этом золотом свете его кожа на мгновение блеснула неестественным отсветом — не человеческим, а чешуйчатым, переливчатым, как перламутр под водой.

Медальон вспыхнул сквозь его пальцы, а он сжал его с такой силой, что мне показалось, металл лопнет.

И тут я увидела свет, идущий моей руки. Прямо на коже запястья на мгновенье вспыхнул золотой узор.

Я с удивлением и ужасом посмотрела на руку, которая держит медальон, сжимая так сильно.

Знак на моей руке пропал. Так же стремительно, как и появился. Глаза Лотара стали обычными. И его рука, недоверчиво, с опаской, отпустила свой медальон. Теперь он просто вспыхивал отдельными знаками при каждом вдохе широкой груди.

Он не просто человек.

Он — зверь.

И я — в его логове.

Теперь я его пленница.

Но уже по закону.

Если героине больно — поставь, ей нужна поддержка

Глава 1

— Сиби, давай ты присядешь… — начал Лотар, а в голосе была такая убаюкивающая мягкость, от которой я затаила дыхание.

Он подошёл, а его руки мягко скользнули по моим плечам — тяжело, уверенно, словно ставя невидимую печать. Тепло его кожи просачивалось сквозь тонкий шёлк моей сорочки, и это тепло жгло, как клеймо. Я дёрнулась, словно меня обожгло сквозь ткань.

— Нет! — вырвалось у меня.

Я задыхалась от паники. Я словно ослепла и оглохла. Только его прикосновение. Даже сквозь ткань оно казалось мне пожаром, распространяющимся от плеч к груди, к животу. Внизу, где-то в глубине, что-то сладко и мучительно сжалось — предательски, против воли.

Тело помнило его прикосновения. Помнило, как его пальцы скользили по моей коже с выверенной нежностью, как его губы приоткрывали мои в жадном, медленном поцелуе, заставляя забыть обо всем на свете.

— Я… Я ничего не желаю слышать! Ничего! Ты… Ты… — задыхалась я, пытаясь вывернуться из его рук. Его пальцы лишь чуть сильнее вжались в мышцы — не больно, но неумолимо. Как удав, затягивающий кольца.

Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний, полные унижения и липкого страха. Я словно снова почувствовала холод стальных оков на запястьях, звук его приближающихся шагов — медленных, размеренных, как отсчёт до казни.

Я знала, что сейчас наступит темнота. Сейчас мне на глаза ляжет повязка.

Останется только моё дыхание и его прикосновения. Нежные, мягкие. Я почувствую, как его пальцы скользят по моему телу, как касаются щеки. Как его губы приоткрывают мои в жадном, страстном и медленном поцелуе. Как его язык скользит по моей коже, вызывая внутри смесь желания и отвращения, от которой хочется одновременно прижаться ближе и оттолкнуть.

Я помню, что он всегда молчал. Или говорил шёпотом. И этот шёпот меня пугал.

Он не позволял себе ничего, кроме поцелуев,