Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

столице, может, и жгут тех, кто жизнь спасает. А у нас лунницей лихорадку лечат, которую твои же воины в обозе и привезут. Так что либо иди своей дорогой, воевода, либо помоги корзину до деревни донести, коль уж ты здесь за «порядком» следить прибыл.

Ратибор замер, пораженный её дерзостью. Он видел страх в её глазах, но видел и нечто большее — сталь, которой не место в крестьянской девке. Его рука невольно коснулась груди, там, где под кольчугой жгла кожу старая магическая метка. Волковское клеймо внезапно запульсировало, наливаясь ледяной, режущей болью, яростно отзываясь на саму близость девушки. Ратибор стиснул зубы, сдерживая хрип.

— Ладно, внучка местной знахарки, — произнес он тише, преодолевая приступ боли, и в его голосе проскользнуло странное уважение. — Веди в свою деревню. Посмотрим, чем твое зелье поможет против того, что идет на нас из тумана.

Глава 2. Холодный прием в Красном Долу

Дорога к деревне тянулась через горельник — старое пожарище, где обглоданные огнем скелеты сосен тыкали в белесое, подернутое сухим зноем небо костлявыми пальцами. Под копытами Бурана хрустела черная, спекшаяся зола, смешанная со ржавой хвоей. Ратибор шел в поводу, крепче удерживая за узду вороного жеребца. Конь нервничал, дико прял ушами и то и дело косился на Марицу, словно чуял в ней не простую деревенскую девку, а лесного зверя, обернувшегося человеком.

— Чего зверь твой пугается? — не оборачиваясь, спросила Марица. Её лапти мягко шуршали по сухой, звенящей хвое, а тяжелый подол холщовой юбки, расшитый по низу крупными красными петухами — древними оберегами от сглаза и полуночной жути — то и дело задевал сухие коряги. Она шла ровно, придерживая корзину с лунницей, и в каждом её движении угадывалась привычка к долгой лесной ходьбе.

— Кони правду чуют раньше людей, — хмуро отозвался воевода. Он то и дело поправлял ремень тяжелого меча, рукоять которого липла к ладони от пота. — Мой Буран на своем веку и татарских стрел навидался, и воя вурдалаков на пограничных заставах. Но здесь воздух... он как стоячая вода в заброшенном болоте. Гнилью пахнет, сухим тленом, хоть на вид всё чисто.

Марица промолчала, лишь крепче сжала пальцами ивовую ручку корзины. Она и сама слишком хорошо чувствовала: земля под ногами не дышит. Обычно в эту пору весенний лес гудит от подземных соков, копошится проснувшимися муравьями, поет на тысячи птичьих голосов. А сейчас вокруг стояла тишина — тяжелая, густая, такая, что от напряжения звенело в ушах. Да давило само небо, выцветшее от долгой жажды.

Когда в низине показались первые избы Красного Дола, солнце уже окончательно выбралось из-за верхушек ельника, но свет его был тусклым, мутным, словно просеянным через грязное сито. Деревня встретила путников не привычным лаем собак, не криками петухов или мычанием стада, а тяжелым, липким и недобрым ожиданием.

Избы здесь были справные, богатые, срубленные из векового кедра и лиственницы, потемневшие от времени и дождей до цвета старого, засаленного меда. На резных причелинах красовались солярные знаки — круги со сложными переплетениями лучей, призванные отгонять от жилья полуночную нечисть. Но поверх этих древних знаков над дверями многих домов уже висели свежие, наспех связанные пучки горького чертополоха, а на дубовых притолоках были глубоко вырезаны свежие кресты. Старая вера и новая молитва здесь жили бок о бок, переплетаясь в суеверном страхе, но обе они были не в силах одолеть общую беду.

— Эй, православные! — зычно крикнул Ратибор, приостанавливая Бурана посреди выгона. Голос его, привыкший перекрывать гул сечи, эхом отразился от бревенчатых стен пятистенков. — Где ваш староста? Княжий воевода прибыл, по велению государеву и с мечом в руке!

Из ближайшего двора, откуда тянуло застоявшейся прелой соломой и кислым овечьим тестом, медленно вышел старик. На нем была поношенная, выцветшая ферязь из серого сукна, а окладистая седая борода, пожелтевшая у рта от табачного дыма, доходила до самого пояса. За его спиной, тихо похлопывая дверями сеней, начали робко показываться другие жители веси: бабы в темных, низко повязанных платках, угрюмые мужики с тяжелыми плотницкими топорами за поясами. В их глазах не было ни радости, ни почтения к княжескому слуге — только глухая, затаенная злоба и удушающий страх.

— Нету у нас старосты, воевода, — глухо проговорил старик, обеими руками опираясь на узловатую деревянную клюку. — Позавчера только схоронили Афанасий-то нашего. Ушел в лес за дровами, да так и нашли его у ручья... сухим, будто из него всю кровь до единой капли выбили.

Ратибор нахмурился, его широкая ладонь непроизвольно легла на навершие широкого меча.

— Кто сделал? Тати? Разбойники литовские?

— Кабы люди, — вмешалась из толпы дородная баба, суеверно трижды перекрестившись на маковку церкви. — На шее-то у него две дырочки аккуратные, а вокруг на сыром песке — следы птичьи, огромные, каких ни одна цапля не оставит. Это Навь к нам пришла, господин. Грехи наши мирские тяжелы, вот и сохнет земля который месяц, и нечисть в избы по ночам ломится. А ты с железом пришел... Железом эту беду не отгонишь.

— Замолчи, Ульяна! — звонко прикрикнула на неё Марица, решительно выходя вперед и заслоняя собой корзину с лунницей. — Воевода с миром пришел, по закону.

Мужики в толпе недобро зашептались, переглядываясь. Из-за спин старейшин выдвинулся молодой парень с лихорадочным, нездоровым блеском в глубоко запавших глазах. Это был Степан, сын местного кузнеца, который давно тайно заглядывался на Марицу, но сейчас в его взгляде горела лишь дикая, замешанная на панике ненависть.

— С миром? — выплюнул Степан под ноги Бурану грязную слюну. — Глядите, люди православные! Она опять с ведьминой травой из оврага тащится! Сама с лешим знается, колодцы заговорила, а теперь еще и чужака вооруженного привела, чтобы он нас в цепи заковал, пока она порчу на всю весь наводит!

Толпа вокруг них глухо, утробно зарычала. Страх перед неминуемым голодом и близким мором мгновенно превращал вчерашних добрых соседей в безжалостных судей. Кто-то у плетня уже нагнулся, поднимая из серой пыли тяжелый граненый камень.

Ратибор изменился в одно мгновение. Исчез усталый, изможденный дорогой путник — перед толпой встал грозный, привыкший к казенным казням воин. Он сделал стремительный шаг вперед, полностью закрывая Марицу своей мощной спиной. Его фигура в мелкой боярской кольчуге загородила девушку от разъяренных мужиков, как глухая каменная стена.

— Слушайте меня, смерды! — его голос ударил над выгоном, как