Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

хлыст, заставив мужиков присесть. — Я Ратибор из рода Волчьих, и слово моё здесь — закон. Если кто хоть пальцем тронет эту девку или косо в её сторону посмотрит, будет иметь дело с моим клинком. Я прислан сюда не судить вас, а спасти от суши. Но если увижу бунт или самовольство — виселицы на окраине вашего Бора вырастут быстрее, чем вы молитву вспомните!

Он с сухим, хищным звоном вытащил тяжелый меч из ножен на ладонь. Сталь зловеще блеснула, отражая серые, душные небеса. Толпа испуганно отшатнулась назад, мужики опустили колья. Степан мгновенно побледнел и поспешно спрятал свои огромные руки за спину.

— Внучка, — позвал старик-большак, который первым заговорил с воеводой. Он робко зыркнул на обнаженный меч Ратибора и указал клюкой на вершину холма. — Веди гостя в пустующий терем на холме. Тот самый, что дед Гордей еще до большой суши строился. Там стены толстые, лиственничные, мохом проконопаченные. Может, и духи старого хозяина его не тронут. Но помни, воевода: у нас тут свои законы, землей данные. Ночью за порог терема не выходи, если жить хочешь. Навь чужих не жалует.

Марица сделала шаг ближе к Ратибору. Она отчетливо чувствовала, как под кожаным кафтаном, отороченным мехом выдры, тяжело и крупно дрожит его спина. Воевода не боялся этих испуганных мужиков с топорами, но она видела, с каким затаенным, суеверным подозрением он косится на темную стену тайги, которая подступала к самым деревенским огородам.

— Идем, — тихо сказала она, осторожно коснувшись пальцами его жесткого кожаного локтя. — Тебе нужно поесть, да и раны осмотреть надобно. Я видела еще на тропе, как ты за грудь держишься.

Ратибор медленно обернулся к ней. Его лицо, высеченное из гранита, было смертельно бледным, а зрачки расширелись так сильно, что почти полностью скрыли холодную серую радужку.

— Не рана это, Марица, — прохрипел он, наклонившись к её уху так, чтобы слова не долетели до притихших мужиков. — Метка на груди жжет. Словно под кольчугой живые, раскаленные угли ворочаются. Твоя деревня... она не просто сохнет. Она стоит на самом краю бездны, и бездна эта уже тянет лапы.

Они двинулись вверх по каменистому склону холма к старому, одинокому терему. За их спинами со стуком захлопывались тяжелые дубовые ставни изб, а из деревянной церкви вдруг донесся протяжный, унылый и редкий звон колокола — это пономарь бил в набат, тщетно прося небо о дожде, которого Красный Дол не видел уже два долгих месяца.

Глава 3. Знак на левом плече

Путь к терему деда Гордея казался бесконечным. Ратибор шел впереди, ведя Бурана под уздцы, а Марица следовала чуть поодаль. У околицы она остановилась возле своей избы — приземистого, вросшего в землю сруба, над крышей которого вился сизый дымок.

— Подожди, воевода! — окликнула она его. — С лунницей одной я твою хворобу не уйму. В тереме шаром покати, ни соли, ни воска. Ступай на холм, обживайся, а я за притирками сбегаю да снеди какой соберу. Негоже гостю на пустой лавке сидеть.

Ратибор лишь хмуро кивнул, не оборачиваясь. Его плечо дергало так, что перед глазами плыли красные пятна, и спорить сил не оставалось.

Марица вернулась к терему, когда тени от леса уже начали вытягиваться в длинные черные пальцы. В руках она несла тяжелый узел: хлеб, завернутый в холстину, горшок с кашей, связку восковых свечей и заветную суму с травяными сборами, которую берегла пуще глаза.

Внутри терема пахло залежалой пылью и старой лиственницей. Ратибор уже успел скинуть переметные сумы на пол. Он сидел на дубовой лавке, тяжело дыша, и даже не зажег лучину. В сумерках его фигура казалась массивным изваянием из черного камня.

— Принесла? — голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.

— Принесла, — Марица решительно прошла к столу, выкладывая свои припасы. — Ну-ка, не томи, воевода. Скидывай кафтан. Я еще в лесу приметила, как ты руку к сердцу прижимаешь. Это не от сабли след, так железо не болит.

Ратибор вскинул голову. В его взгляде промелькнула искра привычного высокомерия, смешанная с мужским интересом.

— Ты, девка, больно смела. Знаешь ли, что за такие слова в палатах боярских плетьми потчуют?

— Здесь не палаты, — Марица подошла ближе, и запах полыни, исходивший от её одежды, окутал его. — И я не холопка твоя. Если хочешь дожить до зари и не метаться в горячке, раздевайся.

Воевода сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Медленно, превозмогая явную боль, он начал расстегивать серебряные пуговицы кафтана, затем стащил через голову кольчугу. Под ней оказалась пропотевшая льняная рубаха, которую он тоже сбросил, оставшись нагим по пояс.

Марица невольно замерла, сжимая в руках баночку с мазью. Его тело было картой бесконечных войн: шрам от стрелы под ребром, след от бердыша на боку... Но на левом плече горело нечто иное.

Это не был шрам. Прямо в кожу была вживлена метка — черная, пульсирующая сеть тонких линий, напоминающая переплетенные корни мертвого дерева. От неё во все стороны расходились багровые нити воспаленных сосудов. Казалось, кожа вокруг метки обуглена невидимым огнем.

— Господи... — прошептала Марица, невольно потянувшись рукой, но тут же отдернула пальцы. — Это же проклятие Навье. Как ты с этим живешь?

— Молитвой да волей, — выдохнул Ратибор, закрывая глаза. — В столице патриарх сказал — это испытание веры. Мол, бесы метят тех, кто им страшен. А колдуны на площади кричали, что я сам с ними знаюсь. Вот и сослали в ваше захолустье, чтобы глаза не мозолил.

Марица коснулась его плеча. Кожа была горячей, как печной изразец. Ратибор вздрогнул, его мышцы под её ладонью перекатились тугими жгутами. Это прикосновение было странным: он привык к боли, привык к холодному металлу, но тепло женских рук, пахнущих живой травой, заставило его сердце сбиться с ритма.

— Твой патриарх в золоте ходит, а земли под ногами не слышит, — горько сказала она, начиная осторожно втирать мазь из живицы и зверобоя в воспаленную плоть. — Это не бесы, Ратибор. Это земля стонет через тебя. Ты — как громоотвод. Вся чернота, что в округе бродит, к твоей метке тянется.

— Ересь говоришь, — прохрипел он, но не отстранился. Напротив, он бессознательно подался навстречу её рукам. Боль под её пальцами начала тупеть, сменяясь странным, томительным жаром.

Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Марица стояла