Пышка для спасателя - Юлия Обручева

Особенно Егора.

Почему же от его высокомерного равнодушия мне так невыносимо больно?

Я отличная медсестра.

Я вытаскивала людей с того света, я могу без промаха попасть в самую тонкую даже отекшую вену.

Я работаю по двенадцать часов на ногах, спасая жизни!

Но для них это ничего не значит. Для Егора это не значит ровным счетом ничего.

Первая слеза, горячая и соленая, прорывается сквозь ресницы и катится по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. За ней спешит вторая. И третья.

Я открываю кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил всхлипы.

Опираюсь руками о края фаянсовой раковины и опускаю голову. Плечи судорожно трясутся.

Я плачу от бессилия, от обиды, от жестокости и несправедливости этого мира, в котором твоя ценность как человека, как женщины, как профессионала измеряется лишь сантиметрами на талии.

Зачерпываю ледяную воду ладонями и плещу в лицо, пытаясь смыть следы слез, но они текут и текут, смывая остатки моей гордости.

— Недоразумение, — шепчу я своему отражению, и от звука собственного голоса становится только горше. — Я просто недоразумение.

Глава 2

Глава 2

Ледяная вода обжигает кожу, но не остужает горящие щеки.

Я с остервенением тру лицо жестким бумажным полотенцем, оставляя на коже красные пятна.

Глаза все равно припухли, а надломленный взгляд выдает все что я чувствую с головой.

Но прятаться больше нельзя.

Там, за этой дверью моя смена. Моя работа. Моя жизнь, в которой нет места слабости.

Я поправляю съехавшую шапочку, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, и толкаю тяжелую дверь.

И тут же замираю.

Коридор, еще пять минут назад пропахший кровью и болью, теперь благоухает душным парфюмом.

Ваниль и черная орхидея. Запах роскоши и беззаботности, абсолютно чужеродный в этих стенах.

Они все еще здесь. Только теперь их трое.

Она стоит у поста дежурной медсестры, грациозно опираясь на стойку.

Кристина. Та самая «тростинка».

На ней стильное кремовое пальто, из-под которого виднеются неправдоподобно тонкие, обтянутые замшей ноги. На голове укладка волосок к волоску, а лицо напоминает точеный профиль фарфоровой куклы.

В руке Кристина сжимает бумажный стаканчик с каким-то модным кофе.

Егор стоит к ней вплотную. Его руки, еще недавно тащившие носилки с переломанным парнем, теперь бережно и собственнически лежат на ее осиной талии.

Он смотрит на нее так, как никогда не смотрит ни на кого другого — с обожанием, от которого у меня перехватывает дыхание. В его холодных глазах сейчас плещется нежность.

Первым меня замечает Пашка. Конечно же, кто еще.

— О, а вот и наша тяжелая артиллерия подтянулась! — его голос эхом разносится по коридору. — Марин, ты где застряла? В дверном проеме заклинило или в буфете пирожки спасала?

Кристина медленно поворачивает голову.

Ее взгляд — брезгливый, липкий, оценивающий — скользит по моей фигуре. По помятому хирургическому костюму 54-го размера, по широким бедрам, по пятнам чужой крови на штанине. Ее идеально очерченная бровь удивленно ползет вверх.

— Егор, милый, это и есть та самая… местная достопримечательность? — ее голос звучит как серебристый колокольчик, но в нем столько яда, что хватило бы на десяток гадюк. — Та, про которую ты рассказывал? Которой нужны два стула в ординаторской?

Я застываю на месте. Воздух вдруг становится густым и вязким.

Он обсуждал меня с ней. Мой вес. Мое тело.

Они смеялись надо мной вместе.

Егор бросает на меня короткий, пренебрежительный взгляд, кривит губы и прижимает Кристину к себе еще крепче.

— Не обращай внимания, малыш. Пойдем отсюда, здесь становится слишком душно.

Пашка мерзко хихикает, откидывая голову назад.

Мои ногти впиваются в ладони так сильно, что становится больно. Ком подкатывает к горлу.

Я хочу крикнуть им, что они бесчувственные пустые манекены, что под этой идеальной оболочкой Кристины нет ничего, кроме гнили.

Но в этот момент тишину больничного коридора разрывает пронзительный, визгливый звук.

Сирена монитора из реанимации. Длинный, непрерывный писк встряхивает нервы и приводит ноги в движение.

Асистолия. Остановка сердца.

Это тот самый альпинист.

Мир сужается до размеров мигающей красной лампы над дверью палаты интенсивной терапии. Страх, обида, унижение — все это выгорает в долю секунды, оставляя лишь профессиональный инстинкт.

Я срываюсь с места. Я бегу так, как никогда не бегала. Прямо сквозь них.

— Отойдите! — рычу я, не разбирая дороги.

Мое плечо влетает во что-то мягкое. Раздается театральный визг Кристины, звук падающего стаканчика и плеск кофе по кафелю.

— Смотри, куда прешь, корова! — злобно рявкает Егор мне в спину. — Ты ей пальто испортила, ненормальная!

Но мне плевать. Плевать на ее пальто, на его гнев, на Пашкин смех. Я с грохотом распахиваю двери реанимации.

Парень на койке синеет. Врач-реаниматолог уже набирает адреналин, крича: «Качаем!».

Я вскакиваю на специальную подставку у кровати. Складываю руки в замок, нахожу мечевидный отросток на грудине и всем своим ненавистным им, грузным, тяжелым телом обрушиваюсь на