Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

– Вы так говорили в прошлый раз. А потом явился её беспокойный отец, которому, к слову, тоже не помешала бы определённая терапия. Не имею ни малейшего понятия, кто из персонала ему донёс, но наверняка у него есть свой человек. – Веретенников поставил карандаш в медную подставку. – Вы представляете, что здесь творилось? Он кричал так, что пациенты в восточном флигеле начали истерику. Бельский грозился отозвать лицензию, разорить лечебницу, привлечь лично меня к суду за «потворство разврату». А вам он запретил приближаться к его несчастной дочери под угрозой… весьма серьёзных последствий. Для вас обоих.

На последних словах Веретенников многозначительно покачал головой.

Эскис почувствовал, как холодок сырой одежды просачивается сквозь сукно сюртука к коже. В своих мыслях он отчётливо увидел эту сцену: малиновый от ярости Фёдор Павлович Бельский, бывший сенатор и прокурор по уголовным делам, в одночасье вынужденный оставить государственную службу из-за трагедии его дочери. С его напором тягаться было совершенно невыносимо, особенно когда тот пребывал в ярости. Разумеется, ответом на его появление стало трусливое, вынужденное согласие врача.

– Господин Бельский платит вам за медицинские услуги, – как можно терпеливее сказал Алексей Константинович. – Но он не оплачивает её заточение. Что станет с Елизаветой Фёдоровной через год или два? А через десять лет? – Веретенников подался вперёд и уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленную речь о том, как хорошо идёт лечение, но Эскис не дал ему вставить ни слова. – Она угаснет, Николай Сергеевич. Как любая молодая женщина, чья судьба предрешена подобным диагнозом. Общество её не примет. Рано или поздно поползут слухи. Даже если ей посчастливится выписаться из этих стен однажды, реабилитации ожидать не стоит. Не в Петербурге точно.

– Ради всего святого, не говорите глупостей, Алексей Константинович! – Веретенников возмущённо нахмурился. – Вы же врач! Вы должны отдавать себе отчёт, что регулярные процедуры возымеют…

– Ей нужны не хлоралгидрат или тёплые минеральные ванны, – настойчивее перебил Эскис и развёл руками, словно указывая на тесноту пространства вокруг. – Ей нужен воздух. Настоящий. Нужна готовая заботиться о ней душа. Человек, который не может покинуть её, несмотря ни на что. Тот, кто не упрекнёт и не пристыдит, а, напротив, будет готов нести это бремя вместе с ней. По всему свету, если потребуется. В поисках места, где ей будет хорошо, а люди не станут задавать любопытных вопросов. – Он грустно улыбнулся и мягко добавил: – Елизавете Фёдоровне нужна надежда.

– Надежда? – Веретенников горько усмехнулся. – Надежда – это худший яд для её состояния. Каждое волнение, каждая эмоциональная встряска – шаг назад. Ваши визиты, сударь, равно как и визиты её отца, – это не лечение. Это его саботаж. Вы оба, с вашей удушающей «заботой», сводите на нет все мои усилия. Она не гаснет. Она находится в состоянии глубокой неврастении, истощения нервной системы. Ей прописан абсолютный покой. И изоляция. В том числе и от вас с вашими благими устремлениями, прошу простить мою прямоту.

Эскис замолчал. Он отвернулся, глядя в заоконную муть. Там на ветру метались чёрные ветви в мокрой серой пелене снега и мороси.

Его рука скользнула в карман сюртука, чтобы достать пухлый жёлтый конверт. Алексей Константинович шагнул вплотную к столу врача и положил этот конверт прямо поверх раскрытой медицинской карты.

– Десять минут, – глухо повторил он. – И я даю вам честное слово: вы не увидите меня здесь снова. Более того… – он сделал выразительную паузу, – …я не останусь в долгу. Я навёл справки и выяснил, что вы пытались приобрести новый аппарат для гальванизации и кварцевую лампу. Дорогое удовольствие. Выбить через казённые инстанции крайне сложно. Но я могу оплатить их поставку. Безвозмездно. Или могу написать рекомендательное письмо в опекунский совет, которое обеспечит приток пациентов из, скажем так, наиболее респектабельных и спокойных семейств.

На лице доктора Веретенникова отобразилась борьба: воспринимать слова Эскиса как подкуп или же как предложение о взаимовыгодном сотрудничестве. Николай Сергеевич замер. Его пальцы потянулись к конверту, но застыли в воздухе, так его и не коснувшись.

Веретенников, очевидно, ненавидел такие моменты: они пачкали белизну его халата. Но мысль о новом визите Бельского и угрозах наверняка претила ему куда больше. В то время как обещание новейшего оборудования и тихих, платёжеспособных аристократов с лёгкими формами меланхолии прозвучало весьма соблазнительно.

Плавным движением Веретенников закрыл папку с медицинской картой, а вместе с ней спрятал от посторонних глаз и жёлтый конверт.

– Десять минут, – с выражением вынужденной капитуляции на лице выдохнул он. – Ни минутой более. В зимнем саду. Ступайте, Алексей Константинович. Сестра приведёт её. И ради бога, тихо. Никаких волнений.

– Премного благодарен. – Эскис попрощался коротким учтивым поклоном и удалился в указанное место.

Зимний сад на самом деле был лишь крохотной оранжереей, примыкающей к восточному флигелю. За белёсыми стёклами дремал унылый парк, но и внутри природа не пестрела особой живостью. Под высоким арочным потолком, запотевшим от контраста температур, чахли пальмы в кадках и желтели листья фикусов. Тяжёлый, влажный воздух пах сырой землёй и перегноем. Никаких тебе душистых цветов. Да и присесть толком негде, если не считать единственной старой скамьи у дальних окон. Здесь жутко сквозило из щелей, но иного места для ожидания не нашлось.

Спустя десять томительных минут в оранжерею вошла Елизавета. Сестра милосердия, маячившая за её спиной, шепнула что-то девушке на ухо и, оставив её, ушла. При этом на Эскиса посмотрела так, словно он мог убить несчастную.

При одном только взгляде на Бельскую грудь Алексея стеснило настолько, что на несколько мгновений он лишился дыхания.

Их взгляды встретились. Она робко улыбнулась, и премилый румянец расцвёл на её фарфорово-бледных щеках.

– Елизавета Фёдоровна, – пробормотал он севшим голосом и поспешил к ней, а она зашагала ему навстречу.

Её каштановые волосы, некогда такие густые и блестящие, были туго заплетены в тусклую косу, лежавшую на плече. Нежное лицо заострилось. В огромных ультрамариновых глазах, которые он полюбил с первого взгляда, тоска мешалась с радостью встречи.

Её тёплое серо-зелёное платье было скромным, с чистыми, белыми манжетами и простым кружевным воротничком. В нём Лиза показалась ему тоньше и меньше, чем прежде. Как хрупкий цветок, готовый сломаться в любой миг.

Эскис бережно взял её холодные руки и наклонился, чтобы поцеловать тонкие пальчики.

– Елизавета, – повторил он растерянным шёпотом. – Вы замёрзли? Сейчас. – Он торопливо стянул с себя сюртук и накинул ей на плечи. – Вот. В вашем крыле плохо топят?

– Вовсе нет, просто я разволновалась, когда услышала про ваш приезд, – также шёпотом