Свобода без корсета - Людмила Вовченко

ткани, провела пальцами по срезу, сжала, отпустила. — Это не наша партия. Аделин кивнула. — Да. — Что можно сделать за два часа? Николя застонал: — За два часа можно только молиться. — Прекрасно, но молитвы плохо смотрятся в пресс-релизе. Маргарита прищурилась, обошла модель вокруг, присела, посмотрела на боковой шов, потом на спину. — Убираем внутренний слой. Аделин ахнула. — Он держит силуэт. — Он его убивает. Ставим мягкую ленту по косой, переносим нагрузку сюда, — Маргарита коснулась пальцем линии от лопатки к талии, — и открываем движение. Платье должно идти за телом, а не брать его в заложники. Николя замер. — Но задумка была в архитектуре. — Николя, если женщина в платье не может вдохнуть, это не архитектура. Это недвижимость. Одна из швей прыснула. Тут же закашлялась, пряча улыбку. Маргарита заметила, но сделала вид, что нет. — Аделин, справитесь? Та уже смотрела на платье не с ужасом, а с профессиональным азартом. — Если снять слой аккуратно, можно успеть. Но нужно две пары рук. — Три. Возьмите Лили и Мари. Николя пусть не мешает. — Я креативный директор! — Именно поэтому не мешайте особенно выразительно. Николя обиженно отвернулся, но спорить не стал. За десять лет работы с Маргаритой он научился отличать моменты, когда она была просто язвительной, от моментов, когда лучше было лечь на пол и притвориться ковром. Маргарита прошла дальше. Выход номер пять сидел плохо. Выход номер двенадцать был слишком хорош для середины показа и грозил украсть финал. Выход номер девять требовал других туфель. Выход номер двадцать один был прекрасен, но модель в нём выглядела так, будто её заставили выйти замуж за налоговую декларацию. — Что с лицом? — спросила Маргарита у девушки. Та испуганно моргнула. — Простите? — Платье сидит. Ткань работает. Волосы нормальные. А лицо такое, будто вы увидели бывшего с новой девушкой и поняли, что она моложе, но глупее. Модель не выдержала и улыбнулась. — Оно колется. — Где? — Под рукой. Здесь. Маргарита сунула пальцы под пройму, нахмурилась. — Кто поставил такую отделку на внутренний шов? Молчание. В углу кто-то очень захотел стать невидимым. — Имя? Аделин вздохнула. — Это была идея стилистов. Для фактуры. Маргарита медленно повернулась к группе стилистов, стоявших у стола с украшениями. Те дружно сделали вид, что изучают заколки. — Фактура должна радовать глаз, — сказала Маргарита. — Не подмышку. Запомните, пожалуйста, эту смелую мысль. Мы всё ещё шьём для живых людей, не для манекенов, которые умерли красиво. Она сняла булавку с манжеты Аделин, сделала отметку. — Переделать. Если модель будет на подиуме думать о натёртой коже, зритель увидит не роскошь, а страдание. Страдание мы продаём только в рекламной кампании духов, и то дозированно. В зале тихо засмеялись. Работа пошла быстрее. Маргарита двигалась между людьми, как дирижёр между секциями оркестра. Она не рисовала эскизы и не стояла у швейной машины. Её талант был другим. Она видела всю систему сразу: где ткань спорит с кроем, где идея не выдерживает бюджета, где красота мешает телу, где клиентка купит мечту, а где только сфотографируется рядом и уйдёт к конкурентам. Она могла за три минуты понять, почему коллекция разваливается. За пять — кого надо успокоить, кого прижать, кого похвалить, кого выгнать из комнаты. За десять — превратить хаос в план. За это её ненавидели. За это же её держали. Ближе к одиннадцати господин Ренье, финансовый директор модного дома, вошёл в переговорную с видом человека, который принёс плохие новости и заранее ими гордится. Переговорная была стеклянной, длинной, холодной. На столе лежали распечатки бюджета, планшеты, образцы тканей и тарелка с миндальным печеньем, к которой никто не прикасался. За окном Париж сиял мокрыми крышами, как будто у города не было проблем с поставками, перерасходом и чужими амбициями. Ренье положил папку перед Маргаритой. — Мы выходим за пределы бюджета на двенадцать процентов. — Я знаю. — Это недопустимо. — Жан-Пьер, вы говорите это таким тоном, будто бюджет — девственница из хорошей семьи, а я испортила ей репутацию. Николя, сидевший напротив, подавился водой. Ренье поправил очки. — Я говорю о цифрах. — А я о том, что цифры нужно понимать, а не поклоняться им. Где перерасход? — Ткани, ручная отделка, аренда зала, свет. — Свет оставляем. Без света коллекция будет выглядеть как семейная тайна. Аренду не трогаем. Ткани не трогаем. Ручную отделку сокращаем на три выхода. Николя вскинулся: — Нет! — Да. — Это разрушит концепцию. — Николя, концепцию разрушит банкротство. Поверьте, оно плохо сочетается даже с кутюром. Она быстро открыла папку, провела пальцем по строкам. — Здесь. Здесь. И здесь. Убираем часть вышивки, заменяем фактурой ткани. Клиент не заметит отсутствия сорока часов ручной работы на манжете, если рукав будет двигаться красиво. — Но пресса… — Пресса напишет то, что мы ей дадим. Мы не говорим: «сократили отделку». Мы говорим: «новая чистота линии, переосмысление роскоши через движение и свет». Поль! Дверь приоткрылась. Поль появился мгновенно, словно жил в коридоре. — Да? — Запишите эту фразу. Потом отдайте PR. Пусть сделают вид, что придумали сами. — Да, мадам. Ренье посмотрел на неё поверх очков. — Вы невозможны. — Вы уже второй за сегодня. Надо завести табличку. — Иногда мне кажется, что вы не руководите модным домом, а ведёте военную кампанию. Маргарита улыбнулась. — Ошибаетесь. На войне люди хотя бы понимают, что ставки высоки. К полудню журналисты уже толпились в белом зале для презентаций. Столы с водой, кофе и миниатюрными пирожными выглядели мирно. Сами журналисты — нет. У каждого в глазах сидел вопрос, который он мечтал превратить в скандал, цитату или хотя бы заголовок. Маргарита вышла к ним в чёрном платье и светлом жакете, без папки, без суеты, с выражением вежливой готовности кого-нибудь похоронить, если потребуется. — Мадам Лакруа, — первой подняла руку журналистка из модного онлайн-журнала, — говорят, ваша новая коллекция уходит от декоративности в пользу удобства. Это не слишком коммерческий ход для дома с такой историей? — Удобство стало коммерческим ходом только потому, что мода слишком долго считала дискомфорт признаком высокого вкуса. В зале зашевелились. — То есть вы против высокой моды? — Я против одежды, которая ненавидит женщину. Высокая мода тут ни при чём, она просто иногда стоит рядом и делает вид, что не заметила. Кто-то засмеялся. Кто-то быстро