В погоне за лунной альфой - Инесс Эшборн

Сольми поставила чашку перед ним с той особенной осторожностью, с какой держат взведённый курок. Керамика глухо стукнула о столешницу.

— Ваш американо. И штрудель. — Она не улыбнулась — разучилась улыбаться незнакомцам ещё в ту ночь, когда не смогла больше увидеть своих родителей.

Он не торопился брать чашку. Вместо этого его пальцы легли на фарфор, и Сольми заметила: ногти коротко острижены, но фаланги чуть шире, чем нужно для человека. И кожа на тыльной стороне ладони — слишком гладкая. Ни одной царапины, ни одного рубца. Такая бывает только у тех, кто заживляет раны за секунды.

— Как долго ты здесь? — спросил он, не глядя на неё. Смотрел на штрудель, на слоёное тесто, которое она вымешивала четыре часа прошлой ночью, потому что не могла уснуть, а луна звала её за стены города.

— Кафе открылось три месяца назад.

— Я не про кафе, — он поднял глаза. Тёмные, с янтарным крапом вокруг зрачка — признак, которого она никогда не видела у других. — Я про тебя. Как долго ты бежишь?

Воздух в зале стал вязким. Она могла бы соврать. Могла бы улыбнуться своей фирменной улыбкой «извините, я не понимаю, о чём вы», которую отрепетировала за зеркалом в ванной сотни раз. Но что-то в его запахе — кедр, дождь и та самая первородная нота, от которой подкашивались колени — мешало врать.

«Это ловушка, — сказала себе Соль. — Скажи что-нибудь. Что угодно».

— Три года, — услышала она свой голос словно со стороны. — Тысяча восемьдесят семь дней, если считать точно.

Он медленно кивнул, и в этом кивке не было триумфа охотника, поймавшего добычу. Было что-то другое. Грусть? Нет, тяжелее. Скорбь, которую носят в костях.

— Я знал твоего отца, — сказал он так тихо, что слова почти утонули в шипении молочной пенки из соседней кофемашины.

Соль не моргнула. Внутри неё взвыло что-то древнее, то, что она душила год за годом, город за городом, имя за именем. Её зрачки расширились на долю секунды — слишком быстро для человеческого глаза, но для его — достаточно.

— Если ты знал его, — её голос вдруг стал ниже, в нём прорезалась хрипотца, которой не было минуту назад, — то знаешь, что он мёртв. А все, кто его знал, либо предали его, либо убиты.

— Либо спрятались там, где враги не найдут. — Он наконец отпил кофе. Сделал это небрежно, но Соль заметила: его кадык дрогнул дважды вместо одного. Будто он сглатывал не только глоток, но и что-то ещё. — Твой отец не раз говорил мне: «Если упадёт сосна, под ней вырастет новый лес. Просто дай земле время». Он верил в тебя, Сольми.

Услышав своё настоящее имя — не то, которое она носила три года, а то, что отец шептал на ухо перед сном — она почувствовала, как стены кафе качнулись. Её пальцы вцепились в край стойки так, что дерево жалобно скрипнуло. По щеке стекла одинокая слеза — она даже не пыталась её скрыть. Бесполезно. Он и так всё видел. И чуял.

— Кто ты? — спросила она, и это был уже не вопрос баристы гостю. Это был вопрос зверя зверю.

Он медленно поставил чашку. Поднялся со стула. Наклонился через барную стойку, достаточно близко, что между их лицами не осталось ничего, кроме запаха свежей выпечки и утренней морской соли.

— Меня зовут Кан Тэхён, — сказал он. — И я поклялся твоему отцу, что найду тебя. Даже если для этого придётся три года пить паршивый кофе по всем кофейням Пусана, Инчхона и Сеула.

Сольми выдохнула. Смех — горький, рваный — вырвался из её горла прежде, чем она успела его подавить.

— А теперь что? Ты нашёл. Хочешь награду? Мой отец мёртв, стая разбросана, а клан Пэк, который его убил, дышит мне в затылок. — Она наклонила голову, и в этом движении впервые проступила не пекарша в фартуке, а альфа в изгнании. — Зачем ты здесь на самом деле?

Тэхён улыбнулся — впервые за всё утро. И эта улыбка была опасной. Не потому что обещала боль, а потому что обещала нечто худшее: надежду.

— Я здесь, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, — потому что вчера, когда я взял у тебя кофе, моё сердце остановилось на три удара. Ты знаешь, что это значит, дочь альфы.

Она знала.

И от этого знания в груди разгорался огонь — такой же жаркий, как её печь, и такой же неконтролируемый, как море за окном во время шторма.

— Истинная пара, — прошептала она, и это слово обожгло губы.

За окном крикнула чайка. Волна разбилась о камни. А где-то в городе, среди утреннего Пусана, другие волки уже поднимали носы к ветру, чуя приближение неумолимой судьбы.

Глава 2

— Истинная пара, — повторила она, и в этом слове не было ни капли восторга. Только горечь, холодная и солёная, как море за окном.

Она отступила на шаг. Ладонь под стойкой нащупала холодную рукоять ножа для теста — длинного, острого, способного рассечь не только слоёное тесто, но и волчью шкуру.

— Ты врёшь, — сказала Сольми, и голос её стал плоским, мёртвым. Тем голосом она научилась отшивать всех, кто подходил слишком близко за последние три года. — Я не знаю, кто тебя подослал — клан Пэк, западные охотники или те, кто торгует информацией о беглых альфах, — но твоя игра провалилась.

Твоя истинная пара мертва. Она сгорела в том доме вместе с моими родителями.

Тэхён не двинулся. Стоял там же, за барной стойкой, и смотрел на неё — не как охотник на дичь, не как на жертву. Как человек, который смотрит на пожар и понимает: вода не поможет.

— Я не вру, — тихо сказал он. — И ты знаешь, что не вру. Твоё тело знает. Оно дрожит от моего запаха, как лист на ветру. Ты сейчас держишь нож, но когти уже вышли с другой руки.

Сольми опустила взгляд. Левая кисть — там, где она прижимала её к животу — и правда выпустила когти. Тонкие, белые, смертоносные. Они прорвали ткань фартука, и маленькие алые нитки потянулись к пальцам.

— Это от страха, — сказала она, не веря себе самой.

— Это от желания. — Он сделал один шаг за барную стойку. Теперь их разделял лишь шаг. — Боишься ты, когда отступаешь. А когти выпускаешь, когда хочешь напасть. Или когда хочешь коснуться. Скажи мне, Сольми, почему твои пальцы сжимаются в кулак, когда ты смотришь на мои руки?

Потому что она хотела их коснуться. Хотела провести подушечками