Джентльмен Джим (ЛП) - Мими Мэтьюз

— Я расскажу о твоих выходках тёте Дафне, — строго произнёс он. — А когда твой отец вернётся из Лондона, я поговорю и с ним.

Затем он резко развернулся на каблуках и зашагал прочь, задержавшись на краю поляны лишь для того, чтобы бросить на Николаса последний взгляд.

В этом взгляде читалась холодная, неумолимая жажда убийства.

— Как он смеет мне угрожать? — негодовала Мэгги час спустя, лениво растянувшись на заросшем мягкой осокой берегу ручья, что петлял по лугам Бисли-парка. — Ревнивый, мелкий засранец. Расскажет моему отцу… Словно папа когда-нибудь станет слушать хоть слово против меня.

— Твоя тётя — послушает, — мрачно возразил Николас.

Дафна Ханиуэлл, овдовевшая невестка сквайра, переехала в Бисли-парк два года назад с одной-единственной целью: вылепить из Мэгги настоящую леди. Николас её всей душой презирал. Из-за неё дни Мэгги наполнились мучительными уроками танцев и рукоделия, а её мысли — балами, раутами и нарядами. Из-за неё Мэгги больше не скакала в бриджах, не раздевалась до исподнего, чтобы нырнуть с ним в озеро.

Теперь она носила платья из таких тонких тканей, что он боялся до них дотронуться, словно они могли рассыпаться от прикосновения. Её густые, цвета спелой норки волосы, некогда свободно струившиеся по спине, были теперь убраны в сложные причёски и перевиты шёлковыми лентами. Изменился даже цвет её кожи. Тщательно укрываемая от солнца зонтиками и шляпками, она утратила золотистый отлив и теперь казалась безупречно-фарфоровой.

Два года — срок невеликий, а разница между четырнадцатилетней Маргарет Ханиуэлл и шестнадцатилетней — была огромной, как океан.

Всё чаще Николас ловил себя на том, что смотрит на свою подругу с непривычным, сжимающим грудь чувством — тоской, смешанной с тревогой. Ему всегда было тяжело в разлуке с ней, но теперь его мысли в её отсутствие становились настоящей, гнетущей меланхолией.

Но это было ещё не самое страшное.

Она стала приходить к нему во снах. В таких ярких и дерзких сновидениях, о которых ни один джентльмен не смел бы грезить в отношении леди.

— Мисс Маргарет не для таких, как ты, — не раз предостерегала его Дженни, когда заставала сына в угрюмом, тревожном настроении. — Её удел — мастер Фред или другой достойный джентльмен её круга. И ничего тут не поделаешь.

Николас никогда в это не верил. Они с Мэгги были родственными душами — связанными чем-то глубже условностей и сословий. И всё же, наблюдая за её тихим, неумолимым преображением, его всё чаще охватывала горькая, беспомощная тоска. Грызущая тревога о том, что день, когда Маргарет Ханиуэлл окончательно займёт своё предназначенное место в обществе, уже не за горами. И тогда она будет для него потеряна навсегда.

— Я не собираюсь бросать уроки танцев только из-за капризов Фреда и тёти Дафны, — твёрдо заявила Мэгги, лениво перебирая травинки у самого края воды. — Всем, что умею, я всегда делилась с тобой. А танцы — они ведь ничем не отличаются от чтения или верховой езды. Это просто ещё один навык, который стоит освоить.

Николас приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо с тенью недоверия.

— Когда ты учила меня читать, тебе было семь. И нас при этом не заставляли обниматься.

— А почему бы и не обниматься? — парировала она, и в её глазах мелькнул знакомый озорной огонёк.

Он лишь в ответ высоко поднял бровь.

Мэгги рассмеялась — звонко, без тени смущения.

— Какое лицемерие! Уверена, никто и бровью не повёл бы, если бы я танцевала с Фредом. А он, между прочим, вёл бы себя и вполовину не так благородно, как ты.

— Неужто? — голос Николаса стал тише, а все чувства — острее, будто натянутая тетива.

— Ты и сам знаешь, что нет. Он всегда прижимает меня слишком близко и таращиться… ну, туда, — она неопределённо махнула рукой, но смысл был ясен.

В груди Николаса знакомой волной поднялась ярость — та самая, слепая и первобытная, что шептала ему найти Фреда и любого, кто посмел косо взглянуть на Мэгги, и сломать им кости. Он сглотнул ком в горле.

— Если кто посмеет хотя бы пальцем тебя тронуть, я…

— Но ты-то сам никогда так не делаешь, — перебила она, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на упрёк. — Когда мы танцуем, я имею в виду.

Гнев отступил, сменившись недоумением.

— Что именно я никогда не делаю?

— Не смотришь. На мою грудь.

Щёки Николаса вспыхнули огнём. Он на мгновение остолбенел, а потом неловко, криво усмехнулся, стараясь скрыть смущение под маской шутки.

— Какую ещё грудь?

Мэгги ответила на его поддразнивание редкой для неё краской на щеках. В свои шестнадцать у неё уже начали проявляться очертания фигуры, сулившие со временем стать такими же великолепными, как у её покойной матери — леди, которую часто называли Сомерсетской Афродитой.

— Естественно, ты не замечаешь никаких моих достоинств. Ты слишком занят ухаживаниями за Корнелией Пибоди.

— Что?

— Дженни мне рассказала.

Николас нахмурился.

— Ей хочется, чтобы я ухаживал за одной из дочерей пекаря. Старина Пибоди, небось, пообещал ей скидку на горячие булочки, если ему удастся сбыть одну дочь с рук. Вот только как, чёрт побери, они оба думают, что я смогу содержать жену на меньше чем пять фунтов в год — для меня загадка.

— Это не невозможно, — возразила Мэгги.

— Нет, не невозможно, — он сделал вид, что серьезно обдумывает вопрос. — Полагаю, мисс Пибоди всегда могла бы найти работу. Может, твой отец даже даст ей место, чтобы она скребла ночные горшки в главном доме? — Его улыбка вернулась.

— Ну и, конечно, есть еще вопрос с жильём, но я уверен, она не будет против поселиться со мной в моей тесной каморке над конюшней. Корнелия Пибоди всегда казалась мне той девушкой, что мечтает обустроить дом в маленьком, кишащем крысами чулане.

Мэгги не отвлеклась на его шутки.

— Значит, это неправда?

— Чёрт возьми, Мэгги, на что, спрашивается, мне Корнелия Пибоди?

— Она очень красивая.

Николас сорвал с травы тёмно-синий полевой цветок и лениво покрутил стебелёк между пальцами. Незабудка. Этот выносливый маленький цветок буйно разрастался в Бисли-парке, каждую весну покрывая землю сплошным синим ковром. Того самого пронзительного оттенка синего, что и глаза Мэгги Ханиуэлл.

— В деревне много красивых девушек. Что это доказывает?

— И, по общему мнению, она тихая, хорошо воспитанная барышня, пусть и дочь пекаря.

Он легонько провёл лепестками незабудки по её лицу — по переносице, по изгибу её розовых губ,