Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

На второй день она «потеряла» электронный файл по налоговой. Просто исчез с сервера. Лена хлопала ресницами, как кукла. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает лава. Эмманикогда не хлопала ресницами. Она смотрела прямо, в глаза. И говорила: «Глеб Владимирович, файл в папке „Квартальная отчетность“, подпапка „Налоги“, цветовой код — красный».

На третий день я сорвался. Накричал на Лену так, что в коридоре замерли секретарши. Лена заплакала. С подтёками туши и этими кукольными всхлипами. А я стоял и смотрел на неё и вдруг понял, что вся моя ярость — не про неё. Это ярость на себя. Потому что Лена — не проблема. Она — диагноз. Симптом моей собственной слепоты.

Я нанял человека по рекомендации врага, у которого я украл кусок хлеба. И я сам, своими руками, выдавил из своей жизни единственного человека, который этот хлеб для меня намазывал маслом.

Инсайд подтвердился через неделю. Когда служба безопасности принесла фото. Эмма и Арсений Воронов. Ресторан, свечи, его рука на её талии. Она улыбается. Улыбается так, как не улыбалась мне последние года два. Я тогда не спал трое суток. Лежал и смотрел в потолок, а перед глазами стояла эта картинка. Я писал ей, умолял, угрожал, посылал цветы — горы цветов. Она не ответила ни разу.

Я медленно выливаю виски в раковину. Смотрю, как янтарная жидкость уходит в слив. Подхожу к окну, упираюсь лбом в ледяное стекло. Дождь стучит по подоконнику. Где-то далеко, в бледном небе, мигает красным самолёт. Всё просто. Завтра она выходит замуж за человека, который меня ненавидит. И она делает это не назло мне. Я знаю это лучше всего. Эмма не способна на мелкую месть. Она просто устала быть тенью. Она выбрала нормальную жизнь. С нормальным ужином, нормальными вопросами «как прошёл день?» и человеком, который помнит про день рождения. Она устала от меня — от человека, который подписал её заявление на увольнение, думая, что это счёт за канцелярию.

— Я люблю тебя, Эмма.

Слова вылетают сами, шёпотом. Я говорю это в отражение мокрого стекла, в ночь, в дождь. Семь лет молчал. Семь лет держал это в себе, считая, что слова — это слабость. Мне казалось, что я доказываю свою любовь делами, контрактами, статусом. А нужно было просто сказать. Вовремя.

В двери кабинета скрипит щель. Охранник Николай, старый служака, просовывает голову, мнётся:

— Глеб Владимирович, машина подана. Вы велели напомнить… — он кашляет в кулак. — Завтра свадьба Эммы Александровны.

Я не оборачиваюсь. Смотрю на своё отражение: чужое лицо, тени под глазами, разбитый галстук. Я похож на то, чем стал — на руины собственного «я».

— Я буду, Коля, — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. — Я буду.

Дверь тихо закрывается. Я остаюсь один в темноте, под шум дождя. Я знаю, что это будет самый трудный день в моей жизни. И я не знаю, что скажу, когда увижу её в белом платье. Но я знаю одно: я должен посмотреть ей в глаза. Чтобы она увидела в них то, чего не видела семь лет. Свою ценность. Свою любовь. И цену моего запоздалого прозрения.

Глава 1

Эмма

Конференц-зал «Корсаков-Групп» был залит светом и гулом голосов. Раньше, семь лет назад, когда я только пришла сюда, мне казалось, что это и есть настоящая жизнь: красивые, уверенные люди, звон бокалов, лёгкий запах духов и дорогого алкоголя, и это пьянящее чувство, что мы только что свернули гору. Сейчас я просто стояла у стены, сливаясь с ней, и держала папку.

Красная кожаная папка с тиснением. В ней — копии контракта, который мы закрыли с китайцами. Я знала этот договор наизусть до запятой. Я вычитывала его четыре раза собственноручно, правила пункт семь дробь два, переписывала приложения к юристам в два часа ночи, пила шестую чашку растворимого кофе и тряслась над каждой формулировкой, будто от одной ошибки всё рухнет. Я не ошиблась. Сделка прошла. Мир праздновал.

Глеб стоял в центре зала, как полководец после битвы. Бокал шампанского в руке, ослепительная улыбка, чёрный костюм с искрой, белая рубашка, верхняя пуговица расстёгнута — его коронный жест после официальной части. Будто его душила эта рубашка. Я знала, что через час он потеряет галстук, бросит его где-то на подоконнике, а потом попросит меня найти. Я уже проверила: серый в полоску галстук лежал на подоконнике у окна. Я заметила это, когда входила.

— Друзья! — Глеб поднял бокал выше ламп, и гул стих. — Я хочу сказать спасибо команде. Это была сложная сделка, но мы сделали её. Вы — лучшие из лучших.

Он обвёл глазами зал. Я стояла в трёх метрах от него, прямо напротив. Наши взгляды встретились — на долю секунды, ровно настолько, чтобы я успела чуть улыбнуться. Уголками губ, застенчиво, как я всегда улыбалась ему. Он скользнул по мне взглядом — как по стулу, как по стене, как по пустому месту — и перевёл глаза на бухгалтера.

— Антонина Павловна! Ваши отчёты — это просто песня. Без вас налоговая нас бы живьём съела.

Антонина Павловна, грузная, в платье с люрексом, которое трещало по швам при каждом движении, зарделась, как девочка, и прижала пухлые руки к груди. Она всегда приносила на корпоративы свои фирменные пирожки с капустой — я брала один, чтобы не обидеть, хотя они были холодными, жирноватыми, и тесто отдавало содой. Но я улыбалась и жевала, потому что не умела отказывать. Это был мой талант — быть удобной. Невидимой, но удобной. Чтобы никто не заметил, как я устала. Как я стою здесь уже четвёртый час на каблуках, которые натирают мозоли, и как внутри меня что-то медленно, но верно трескается.

— И отдел маркетинга! — продолжал Глеб. — Ребята, вы сделали конфетку из нашего буклета для китайцев. Спасибо вам.

Маркетологи зашептались, заулыбались. Катя, рыжая, с вечно подведёнными стрелками, которые делали её похожей на кошку, наклонилась к Лёне и что-то зашептала ему на ухо. Я видела, как Лёня сжал её локоть. Они встречались уже полгода — я знала это, потому что Катя однажды проговорилась в курилке. Саму меня никто в такие тайны не посвящал, я просто стояла рядом, невидимая, и слышала всё. Я вообще много слышала. Когда ты незаметна, люди перестают тебя стесняться.

Глеб продолжал перечислять. Он назвал руководителя юридического отдела — Семёна