Тень твоей гордости - Ася Зарецкая

Ильича, который всегда пахнет старой кожей и табаком. Начальника логистики — сухого, педантичного Петра Георгиевича, который ненавидел меня за то, что я однажды попросила его ускорить поставку, и он воспринял это как личное оскорбление. Даже стажёра Витю, который приносил кофе на совещания и вечно путал, кому какой заказ.

Он назвал всех. Кроме меня.

Я не ждала, что он выделит меня при всех. Наши отношения — если это вообще можно было назвать отношениями — были тайной. «Мы не афишируем», — сказал он год назад, когда всё началось. И я согласилась. Не потому что мне нравилось быть тенью. Просто я любила его. И верила, что рано или поздно он увидит. Что однажды он повернётся и скажет: «А это Эмма. Без неё ничего бы не было». Я жила этой верой. И даже сейчас, когда он обходил меня молчанием, я не обижалась. Я привыкла ждать. Ждать — это было моё второе имя.

Но внутри что-то скребло. Тонко, навязчиво, как иголка, застрявшая в подкладке пальто.

После тостов все разбрелись. Антонина Павловна уговаривала юриста съесть третий пирожок:

— Ну он же совсем лёгкий, на маргарине!

Маркетинг ушёл курить на балкон — я видела в окно, как Катя стряхивает пепел и смеётся чему-то, запрокинув голову. Глеб разговаривал с китайскими партнёрами — они стояли кружком у окна, жестикулировали, пили коньяк. Я стояла у стены и ждала. Я всегда ждала. Это было моё главное умение — ждать там, где меня не видно, но где я могу понадобиться в любую секунду.

Я знала, что он позовёт. Он всегда звал.

Через час Глеб поймал мой взгляд и чуть заметно кивнул. Один раз. Этого было достаточно. Я поняла: «Едем домой». Домой — в его особняк на Крестовском, где пахло деревом и тишиной, и где я всё ещё чувствовала себя гостьей, даже после года ночёвок. Я вызвала машину, нашла его пальто в гардеробной среди вороха чужих курток, проверила, не забыл ли он телефон (забыл, конечно, — он лежал на стойке бара, рядом с недопитым бокалом), и вышла на крыльцо первая, чтобы водитель успел открыть дверь.

В машине Глеб молчал. Откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Я смотрела в окно на мокрый асфальт, на расплывающиеся огни витрин, и думала: он устал. Сделка, переговоры, три месяца без продыху. Я тоже устала — до звона в висках, до онемения в пальцах, — но мне некогда было отдыхать. Я прокручивала в голове завтрашний день: встреча с подрядчиками в десять, билеты в Милан на четверг, ужин с инвесторами в «Талионе», резервация на двенадцать персон, список гостей, аллергии, предпочтения в еде, вино. И ещё нужно было проверить, привезли ли новую партию виски — старая закончилась, а Глеб пил только шотландский, только с одной винокурни в Спейсайде. Я заказывала его напрямую из Эдинбурга, общалась с менеджером, решала вопросы с таможней. Он ни разу не спросил, как это делается. Просто пил и говорил: «Хороший виски».

Дома он скинул пиджак прямо в прихожей — я подняла, повесила на плечики, расправила лацканы. Прошёл в спальню, не зажигая верхнего света, рухнул на кровать, даже не расстелив её. Я разделась, легла рядом. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе, не открывая глаз. Я чувствовала запах его одеколона — терпкий, с сандалом и кожей, — и тёплый, живой запах его тела. Я прижалась щекой к его плечу. В этот момент я была счастлива. Мне казалось, что я счастлива.

Сейчас я понимаю: это было не счастье. Это была его имитация. Запах, тепло, тяжесть его руки на моём бедре, иллюзия близости. Но тогда я вдыхала его и думала, что так и выглядит любовь. Когда ты рядом. Когда ты нужна. Когда ты — единственная, кто знает, какой стороной он любит класть подушку (выпуклой, не плоской) и что он ненавидит запах лилий до тошноты.

Он уже почти провалился в сон, когда пробормотал:

— Эмма. Завтра встань пораньше. Погладь синюю рубашку. И кофе… тот самый, из кофейни на углу, который ты мне как-то принесла. Помнишь?

Я помнила.

Это было три месяца назад. Середина июля. Лил дождь — тот самый питерский ливень, который пробивает зонты и заливается за шиворот за секунду. Глеб собирался на внеплановую встречу, в офисе сломалась кофемашина, он был раздражён, кричал на водителя, носился по кабинету, как зверь в клетке. Я вызвала такси — оно должно было подать через десять минут. И за эти десять минут я сбегала в кофейню на углу набережной и Тучкова переулка. Под дождём. Без зонта. В новых туфлях, которые насквозь промокли за первые же тридцать секунд и развалились через неделю.

Я взяла два эспрессо в бумажных стаканчиках, прижала их к груди, чтобы не остыли, вернулась — мокрая, запыхавшаяся, с прилипшими к вискам волосами — и протянула ему один. Он сделал глоток. Кивнул. Сказал: «Вот чёрт, неплохо». И всё.

Он не заметил, что я мокрая. Не спросил, почему я тяжело дышу. Не увидел, что у меня разорваны колготки — я зацепилась за угол стола, когда выбегала. Он просто взял кофе и пошёл к машине. А кофе запомнил.

— Конечно, помню, — сказала я в темноте.

Он уже не услышал. Он спал.

Я лежала без сна. Часы на прикроватной тумбе светились зелёным: два ночи. В доме было тихо — только ветер шумел за окном, да где-то внизу, в гостиной, тикали напольные часы. Я смотрела в потолок, на игру теней от уличного фонаря, и думала.

«Я делаю всё. Я знаю всё. Я — его память, его секретарь, его любовница, его нянька, его логист, его закупщик виски. Я знаю, какой стороной он любит класть подушку, я меняю лампочки на крыльце, я мчусь под дождём за его любимым кофе, я храню его галстуки, я помню о его аллергии на пенициллин. А он не помнит, когда у меня день рождения».

Я повернулась на бок и посмотрела на его лицо. Во сне Глеб был другим: мягче, уязвимее. Разглаживалась складка между бровей, уходило жёсткое выражение губ, и он казался моложе, беззащитнее. Он дышал ровно, и рука его всё ещё лежала на моём бедре — тяжёлая, тёплая, собственническая. Я накрыла её своей ладонью.

— Я люблю тебя, — прошептала я в тишину.

Так тихо, чтобы не разбудить. Чтобы эти слова остались только между мной и темнотой.

Потому что вслух я боялась их говорить. Вслух они звучали бы как приговор. Как признание собственной глупости.