Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская

Мои глаза серые.

Я захлопнула книгу. Руки тряслись. Тепло от обложки заливало ладони, поднималось по запястьям, и я не понимала — я боюсь? Или мне хорошо? Или и то, и другое одновременно, и разве так бывает?

Бывает. Оказывается, бывает.

Я сунула книгу под мантию, собрала описанные тома, поставила их на место, подняла фонарик и вышла из сектора Д-17. Спокойно. Невозмутимо. С лицом человека, который абсолютно точно не только что обнаружил в библиотечной щели книгу, которая знает цвет её глаз.

Мастер Рувен посмотрел на меня из-за своего стола.

— Ты бледная.

— Пыль, — сказала я. — Там много пыли.

Он кивнул. Пыль в секторе Д-17 — отличное объяснение для бледности, дрожащих рук и безумного выражения глаз. Пыль объясняла всё.

Я вышла в коридор, свернула направо, спустилась по малой лестнице, прошла мимо фонтана с каменными рыбами, нырнула за портьеру, за которой пряталась ниша с подоконником — моё тайное место, моё убежище, мой личный остров.

Села. Достала книгу. Положила на колени.

Обложка была такой тёплой, что мне захотелось прижать её к щеке. И я — прижала. Странное, нелепое, абсолютно необъяснимое движение. Но обложка была тёплой, а мне было страшно, и тепло — единственное лекарство от страха, которое я знала.

Открыла на той странице, где остановилась.

Коснулась.

«Меня зовут Вейрен. Вейрен из клана Тихих Сумерек. Я не умею начинать разговоры, особенно с теми, кого ещё не встретил. Но я учусь — ради тебя. Ради тебя я учусь многому. Не бойся этих страниц. Не бойся меня. Я просто дракон, который ждёт. Мы все ждём — все драконы рождаются с именем аэль, выжженным на внутренней стороне рёбер. Не снаружи. Не на чешуе. Внутри, на костях, где никто не увидит — но каждый вздох напоминает. Каждый вдох — твоё имя. Каждый выдох — ожидание.»

Аэль. Связь. Я знала — теоретически, книжно, отстранённо, как знают формулы или даты. Связь дракона с его парой — нечто, выходящее за пределы любви, за пределы выбора, за пределы самой жизни. Каждый дракон рождался с именем того, кто предназначен ему, — и некоторые ждали столетиями. Некоторые — не дожидались.

А некоторые, получается, писали дневники.

В пустые книги, переплетённые в собственную чешую.

Для тех, кто придёт потом.

Я перевернула страницу. Пальцы дрожали. Текст расцвёл медленнее — словно он подбирал слова, словно они рождались прямо сейчас, а не были записаны века назад.

«Сегодня шёл дождь. Я стоял на краю острова Аэн-Тарис и смотрел, как вода падает вниз, в Разлом, и думал — а ведь и ты когда-нибудь будешь стоять на краю какого-нибудь острова. И дождь будет падать тебе на волосы. И ты будешь думать о чём-то своём, человеческом, маленьком и важном. И не будешь знать, что за десять или сто или триста лет до этого мгновения я стоял вот так, на краю, и думал о тебе. О тебе, которую ещё не было. Которая ещё не родилась. Которую я уже — почему-то, каким-то необъяснимым, нелогичным, абсолютно иррациональным образом — люблю.»

Я закрыла книгу.

Потому что у меня потекли слёзы, а плакать над книгой в нише за портьерой, прижимая к груди чужой — нет, не чужой, мой, адресованный мне — дневник — не то, к чему меня готовила академическая карьера библиотекаря.

Я сидела, и книга лежала у меня на коленях, и была тёплой, и пульсировала, и я думала: а ведь он ждал. Всю свою жизнь. Столько, сколько жил. Каждый день. Каждый вздох.

И записывал.

Для меня.

Глава 2. Тот, кто писал в темноте

Я не спала.

Не потому, что не могла — могла, наверное, если бы очень постаралась, если бы зажмурилась и заставила себя считать каменных рыб с фонтана, или повторять таблицу каталожных кодов, или думать о чём-нибудь настолько скучном, что мозг сдался бы от тоски. Но книга лежала на тумбочке рядом с кроватью, и от неё шло тепло, тихое, ровное, похожее на дыхание спящего, — и как, скажите мне, как заснуть рядом с кем-то, кто дышит?

Пусть даже через страницы. Пусть даже через века.

Комната у меня крошечная — каморка на третьем этаже общежития для младших сотрудников. Стены — серый камень. Потолок — серый камень. Пол — серый камень с ковриком, который я купила на ярмарке в прошлом году, ярко-рыжий, с кривыми кисточками, и он выглядел в моей серокаменной берлоге как попугай на похоронах. Одно окно. Одна кровать. Одна тумбочка. Один стул. Один я. Одна книга.

Два сердцебиения.

К трём часам ночи я сдалась. Зажгла свечу — настоящую, восковую, не магическую; мне казалось, что магический свет будет неуместен, слишком яркий, слишком современный для книги, которая помнила другие столетия. Восковая свеча — правильнее. Теплее. Честнее.

Открыла.

Четвёртая страница. Пятая. Шестая.

Текст рождался под моими пальцами, и каждая страница — как отдельный день его жизни. Не последовательный рассказ, нет. Скорее — осколки. Обрывки. Мысли, пойманные на лету и прижатые к бумаге, пока не улетели.

«Семнадцатый день третьей луны. Или восемнадцатый. Я всё время путаю — в Тихих Сумерках дни похожи друг на друга, как чешуйки на хвосте. Сегодня мой брат Алтейр сказал мне, что я странный. Я стоял на балконе восточной башни и смотрел вниз, на облака, а он подошёл сзади и сказал — ты странный, Вейрен, ты смотришь на облака так, будто ищешь в них кого-то. И я хотел ответить — да. Ищу. Уже сорок семь лет ищу. Но не ответил, потому что Алтейр не понял бы. У него уже есть аэль. Ему не нужно искать.»

Сорок семь лет.

Драконы живут долго — я знала. Века. Некоторые — тысячелетия. Для них сорок семь лет — всё равно что для меня четыре-пять. Детство, почти. И он уже тогда искал.

«Мне сегодня исполнилось семьдесят. По человеческим меркам — наверное, лет восемь? Девять? Я плохо понимаю человеческое время. Оно такое короткое, такое отчаянно короткое — как вспышка молнии. Как удар сердца. Вся ваша жизнь — один выдох дракона. И я боюсь. Боюсь, что ты будешь молнией. Боюсь, что я не успею. Что ты вспыхнешь и погаснешь, а я буду стоять в темноте, держа в руках пепел от света,