Проклятие любви - Элизабет Штольц

Его слова такие тяжелые, такие грузные, что на их фоне даже насыщенные бархатистые кексы в стеклянной витрине булочной кажутся легкими. Конечно, он женится на ком-то еще. Брак со мной был бы полнейшим идиотизмом. Женщина без магии, без наследства, без семьи, без приданого — разве что с язвительным характером и капелькой безумия, — выходит замуж за их единственного сына? Это было бы святотатством. Более того, если подумать, я удивлена, что наши отношения вообще продлились так долго.

— Секунду. — Должно быть, я действительно слушала недостаточно внимательно. — Богиня Любви постановила что? — Я выхватываю у него из рук пергамент, тот самый, на котором красивым каллиграфическим почерком выведена моя судьба. Прочитав, я рву его в клочья. Но даже после того, как он уничтожен, слова выжигаются в моей памяти.

Письмо от Ее Величества, Богини Любви:

Всем негодяям и язычникам, в том числе тем, кто меня сильно раздражает, и редким счастливчикам, находящимся в моей милости. Сим днем повелеваю всем смертным старше восемнадцати лет объединиться в священном браке к концу недели. Те, кто не внемлет моему божественному указу, будут обвинены в измене и лишены головы. Пусть любовь и удача, коими я пропитала сей мир, направляют ваши непостоянные сердца, ныне и во веки веков. Счастливой свадьбы!

— Ты добьешься того, что тебя убьют. — Эрик не мигая смотрит на мою кучку самодельного конфетти, мускул на его точеной челюсти подергивается. — Слово королевы — закон, и этот закон нельзя презирать или разрывать на куски. Тысячи людей гниют за решеткой за гораздо меньшие проступки, чем то, что ты только что совершила. — Пока его голос стихает до шепота, я оглядываю булочную, чтобы убедиться, что никто не подслушивает наш разговор.

Мы совершенно одни, если не считать столик пожилых дам в углу комнаты, хихикающих над содержимым книги, которая выглядит умопомрачительно, судя по иллюстрации целующейся пары на обложке. Они делят между собой персиковый кобблер1 и запрокидывают головы в беззаботном смехе, вызывая в моем сердце зависть. Я бы без колебаний обменяла Эрика на пару подруг.

— Словно мне есть ради чего жить, — замечаю я, чувствуя, как соль сыплется на разверстые раны моего сердца. — Если честно, я бы предпочла, чтобы боги оставались на небесах, где им и место.

Мои слова — измена. Я знаю это, и Эрик тоже знает, поэтому убирает влажные руки на колени, чтобы они ненароком не зажали мне рот.

Но вместо того чтобы извиниться за то, что своим языком подвергаю его опасности, я хватаю забытую лепешку с его тарелки и вгрызаюсь в нее, прежде чем он успевает возразить.

— Должна признаться, я удивлена, — цежу сквозь жвачку. — Я никогда не думала, что ты вышвырнешь меня на улицу, как никчемную шлюху…

Он молча смотрит на меня, явно ошарашенный моей внезапной резкостью. Хотя я с трудом понимаю, чему тут удивляться. Ему уже пора было привыкнуть.

— Я любил тебя, Шей. Я все еще люблю тебя… — говорит он.

Я облизываю пальцы, наслаждаясь вновь обретенной апатичной пустотой своего сердца.

— Любовь не меняет того факта, что ты выйдешь из этой булочной с высоко поднятой головой, при своей магии, при своих деньгах и незапятнанным статусом. Тогда как я уйду отсюда с пустыми руками. — И нищей. Я делаю еще один укус его нежного лакомства со сливочной начинкой и наблюдаю, как по его щекам текут слезы.

Приятно.

— Все должно было быть иначе. Мой отец уже приказал слугам упаковать твои вещи из поместья, — говорит он. Его глаза блестят, как влажные шарики, что довольно мило. Но слезы не спасут меня от жизни в вынужденной нищете.

— Конечно, приказал. — Я издаю пустой смех из глубин горла и дожевываю остатки лепешки. — У тебя никогда не хватало смелости перечить ему. — Я вытираю перепачканный рот рукавом, затем тяжело вздыхаю и принимаю новую реальность. Которая, если честно, выглядит довольно мрачно.

— Шей, не надо так. Мой отец просто делает то, что считает лучшим для меня. — Эрик садится прямее. — Если это может тебя утешить, знай: я буду думать о тебе каждый день. От одной мысли о том, как я буду по тебе скучать, сердце уходит в пятки. Я ненавижу мысль о женитьбе на другой, но отец довольно уверен, что моя помолвка сильно порадует богов. Видимо, она — Флаво-кузнец. — Когда его последние слова раздаются над столом, мне кажется, что меня ударили по лицу. Флаво-Кузнец, из всех возможных вариантов. Человек, который доводит еду до буквального… гребаного… совершенства. Человек с меткой в виде ложки, маленькой золотой татуировкой на запястье, которая позволяет им использовать магию, как и всем остальным в этом проклятом месте. Всем, кроме меня.

Эрик опускает плечи, будто сбрасывает весь груз моих секретов на пол. И учитывая, как я обвила щупальцами его сердце и вцепилась в него, словно пиявка, делая все возможное, чтобы заставить его влюбиться в меня, он, должно быть, чувствует огромное облегчение.

Спору нет, я делала то, что было необходимо для выживания, точно так же, как богатые родители Эрика делали все возможное, чтобы раскрыть мои секреты. Но я была слишком умна, чтобы попасться, а они были слишком благочестивы, чтобы меня поймать. А Эрик… что ж, он не смел открыть рот, чтобы выдать меня, — разве что для греховных дел этим ртом.

Мне следовало бы быть благодарной, что он так долго хранил мой секрет. Семь лет, если быть точной. Семь долгих лет, проведенных в безопасной сети его привилегий, — и вот моя сеть безопасности исчезла.

Я заставляю себя улыбнуться, обнажая зубы, хотя внутри все переворачивается.

— Уверена, она очень красивая. Наслаждайся своей новой жизнью, — говорю я, покачиваясь, когда встаю, пьяная от сожаления и пустых обещаний. Мой стул скрежещет по полу, и Эрик встает рядом со мной.

— Что ты теперь будешь делать? — между его бровей залегает складка беспокойства.

— Какое тебе дело? Я больше не твоя девушка, помнишь?

— Мне есть дело, потому что я люблю тебя, Шей. Я всегда буду любить тебя. Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал.

— О да, конечно. Возможно, стоит рассказать это своей новой жене. — Я перекидываю свою кожаную сумку через плечо и начинаю обходить столики, направляясь к двери.

— Мадам? — Владелец булочной заслоняет меня своим огромным телом. Его непомерно большая рука сжимает мою в завуалированной угрозе, как раз в тот момент, когда столик матрон в шелковых и шифоновых платьях поворачивается,