Цена предательства - Mya Fox

Она думала о Лиане. О рыжей бестии, которая посмела сбежать, посмела выжить, посмела построить свое счастье на обломках того, что Ингрид для нее уготовила.

Она думала о Мирре, о Кайрене, об эльфах, которые променяли свои древние леса на жалкие бревенчатые дома и дружбу с людьми. О Громе, который нашел себе место среди тех, кто не должен был его принять.

Они забыли, что такое страх.

Ингрид улыбнулась. Улыбка была старой, привычной — холодной, расчетливой, жестокой. Но в глубине ее глаз мелькнуло что-то еще. Что-то, чего она сама не могла бы назвать.

Она подошла к столу, достала лист бумаги, обмакнула перо.

«Берта, — написала она. — Собирайся. Мы едем на север».

За окном садилось солнце, окрашивая опустевший сад в багровые тона. Где-то вдалеке, на холмах, уже зажигались первые звезды. А в руке Ингрид лежало письмо, которое пахло лесом и дымом.

Она знала: пришло время.

Вересковый Лог, маленькое пятнышко на карте, брошенное ею умирать, не просто выжил. Он процветал. И она хотела увидеть это своими глазами.

1 глава

Лето в Вересковом Логе было временем, когда время будто останавливалось.

Солнце вставало рано, золотило вересковые холмы, просачивалось в окна домов, и никто не спешил. Работы хватало — всегда хватало, — но летом она казалась легче, прозрачнее. Воздух пах медом и горькой свежестью, пчелы гудели над цветами, а ручей, бегущий от старого леса к поселку, звенел так звонко, что хотелось разуться и зайти в воду по колено.

Айлин любила это время.

Она выходила из дома рано, когда роса еще не сошла с травы, и шла к восточному склону, где эльфы разбили свой маленький сад. Не сад даже — так, несколько грядок с травами, которые не росли в диком лесу, но напоминали о доме. О том доме, который она покинула три года назад и о котором теперь вспоминала все реже.

— Ты опять не спишь, — раздался сзади голос Таэль.

Айлин обернулась. Подруга стояла на пороге их маленького дома — самого первого из эльфийских домов, срубленного еще в ту зиму, когда они только пришли в эти земли. Таэль зевала, куталась в шаль и смотрела на Айлин с укоризной.

— Спала, — солгала Айлин.

— Врешь. Я видела, как ты уходила на рассвете. Опять к ручью?

— Я люблю смотреть, как солнце встает над водой.

Таэль фыркнула, но спорить не стала. Она знала правду. Каждое утро, уже который месяц, Айлин уходила к ручью не ради рассвета. Она шла туда, где на другом берегу, у старой сосны, Гром чистил оружие.

Орк появлялся там с первыми лучами. Он сидел на корточках, огромный, неуклюжий среди утренней нежности, и водил точильным камнем по лезвию топора. Ритмично, монотонно, как будто это был не просто утренний ритуал, а способ удержать мир в равновесии.

Айлин смотрела на него из-за кустов. Она не пряталась — просто не решалась подойти.

Потому что каждый раз, когда она приближалась, Гром поднимал голову, смотрел на нее своими темными, почти черными глазами — и отворачивался. Не грубо, не резко. Просто опускал взгляд в землю и продолжал точить топор, как будто ее здесь не было.

— Он боится, — сказала как-то Мирра, когда Айлин пришла к ней за советом. — Не тебя. Себя. Своего прошлого. Своей кожи. Всего того, что, как он думает, делает его недостойным тебя.

— Но я не считаю его недостойным! — воскликнула тогда Айлин.

— Знаю, — Мирра улыбнулась грустно. — Но он должен прийти к этому сам.

Айлин ждала. Ждала терпеливо, как умеют только эльфы, но в последнее время терпение начало иссякать.

Потому что Гром не просто отворачивался. Он начал уходить. Все чаще, все дальше. Сначала в лес на день, потом на два. Возвращался уставший, грязный, с дичью, которую складывал в амбар молча, ни на кого не глядя. Айлин пробовала заговорить с ним — он отвечал односложно, не поднимая глаз. Пробовала дотронуться — он отдергивал руку, как будто обжегся.

— Что с ним? — спросила она у Кайрена.

Бывший наемник помолчал, почесал шрам на лице.

— Думает, что ты стыдишься его перед своими, — сказал он наконец. — Видел, как он смотрит на эльфов. Как вы разговариваете между собой. Он не понимает вашего языка. Думает, вы смеетесь над ним.

— Мы не смеемся! — Айлин вспыхнула. — Мы говорим о бытовых вещах, о травах, о погоде...

— Он этого не знает. Он знает только, что вы смеетесь, а он стоит в стороне. И что ты уходишь, когда он подходит.

— Я не ухожу!

— Ты отводишь взгляд. Для него это одно и то же.

Айлин замолчала. В горле застрял ком.

— Я не стыжусь его, — сказала она тихо. — Никогда не стыдилась.

— Знаю, — Кайрен пожал плечами. — Но ты эльфийка. А он орк. Вы говорите на разных языках. И я не про эльфийскую речь.

Она думала об этом весь день. О том, как Гром смотрит на нее, когда думает, что она не видит. О том, как его рука, огромная, шершавая, сжимается в кулак, когда она проходит мимо. О том, как он молчит, когда все смеются за ужином, и только по тому, как он держит ложку — слишком прямо, слишком напряженно, — можно понять, что он слушает. Впитывает каждое слово. Боится пропустить то, что может ранить.

Она решила поговорить с ним сегодня. После завтрака. Схватить за рукав, заставить посмотреть в глаза и сказать: я не стыжусь. Я никогда не стыдилась. Ты для меня — не орк. Ты — Гром. Просто Гром.

Но за завтраком случилось то, что перевернуло все.

Они сидели за длинным столом в большом доме, когда Лиана, разливавшая чай, вдруг замерла с чайником в руках. Ее лицо побледнело, пальцы, сжимавшие ручку, побелели.

— Что? — Кэйлем оказался рядом мгновенно.

— Письмо, — Лиана смотрела на конверт, который держала в другой руке. — От... оттуда.

Она не сказала «от мачехи». Не сказала «из южного поместья». Но все поняли.

Мирра взяла у нее письмо, развернула, пробежала глазами. Ее лицо стало таким же бледным.

— Лиана...

— Читай вслух, — велела та, и голос ее звучал так, будто она готовилась к удару.

Мирра прочла. Коротко, без подробностей: герцог Ричард, отец Лианы, скончался. Упал с лестницы в своем поместье. Похороны через три дня.

Тишина повисла над столом. Кто-то охнул, кто-то перекрестился — Элира, машинально, как делала всегда при дурных вестях. Том замер с ложкой у рта. Кайрен сжал кулак.

Лиана не плакала. Она стояла, глядя в одну точку, и чайник в ее руке медленно остывал.

— Лиана, —