Рождественский Пегас - Зои Чант

Весь год ты не давала мне и шагу ступить, не проверив и не перепроверив каждую чертову мелочь, и это не принесло ничего, кроме того, что моя жизнь стала хуже! Даже моя лучшая подруга думает, что я сошла с ума. А Джексон…

Она уже чувствовала это: как её сова собирается с силами, чтобы сказать: О, он, он не имеет значения, и Олли не могла этого вынести. Только не сейчас, когда она сидит здесь, прижавшись к нему, когда её кожа всё еще хранит тепло его заботы, а сердце ноет от всего, что между ними произошло.

Но это работает, — настаивала сова. Если у нас заранее есть вся информация, мы знаем, чего ожидать. За весь год к нам никто не подкрался!

Джексон подкрался! — Олли не смогла сдержаться. Ты сообщаешь мне, когда турист чихает за три квартала отсюда, но ты даже не сказала мне, что он был там, на кухне, и смотрел на меня!

Он? Он… но он… — Сова закипела. Ты сказала, что он не важен!

Ну так вот, он важен!

Место отдыха на озере Свитхарт представляло собой небольшую поляну с видом на горное озеро… или, скорее, пруд; оно было не таким уж большим. В это время года оно замерзало и служило романтическим фоном для столика для пикника и почтового ящика Puppy Express, куда посетители могли опускать открытки или письма, которые в канун Рождества доставляли на собачьих упряжках.

Фли выехал раньше с молодой парой, которая была так поглощена друг другом, что дядя Олли не позволил бы им взять упряжку без проводника, даже если бы они попросили. Она сомневалась, что они услышали хоть слово из инструктажа по технике безопасности, который проводил Фли. Она была удивлена, что именно эта группа доставила неприятности, а не одна из шумных семей, забронировавших тур на сегодня. Как, черт возьми, два человека могут создать проблемы, если они даже глаз друг от друга отвести не могут?

Она ждала, что её сова скажет что-нибудь саркастическое, но та вела себя необычайно тихо. Она не проронила ни слова с тех пор, как Олли сказала ей, что Джексон важен. Олли не хотела думать о том, что это может значит. Она только надеялась, что сова не догадается о правде. В этот день и так уже слишком много всего шло не так, и ей не хватало только, чтобы сова подтвердила то, что она и так знала: любовь любовью, но она и Джексон никогда не смогут быть вместе.

Мы почти на месте, — позвала она Фли. Они выезжали на последний извилистый участок тропы, заросший кустарником и деревьями, который скрывал от них вид на то, что произошло у озера. Олли подалась вперед, чтобы заглянуть через плечо Джексона. Она убеждала себя, что делает это не для того, чтобы прижаться к нему поплотнее, словно пытаясь выжать из этой ситуации как можно больше физического контакта.

— Есть идеи, во что мы вляпались? — крикнул Джексон через плечо.

— Нет, — отозвалась Олли, перекрывая гул двигателя. — Фли просто твердит, что что-то не так.

Джексон фыркнул.

— Твердит у тебя в голове, ты имеешь в виду. Мы тут самые шумные. Кроме этой машины я вообще ничего не слышу.

Они выехали за последний поворот. Перед ними раскинулось озеро — заснеженный лед, чистый и нетронутый под зимним небом. Там же были и собаки; они топтались возле столика для пикника, всё еще запряженные в сани, словно их просто бросили. Людей нигде не было видно.

Джексон затормозил и заглушил двигатель, и внезапно единственным звуком стал лай и скулеж нетерпеливых собак, которые теперь путались в упряжи, пытаясь добраться до вновь прибывших людей.

— Где, черт возьми, все? — спросил Джексон. Олли начала слезать, чтобы перехватить собак, но он схватил её за руку, удерживая на месте, пока осматривался в поисках опасности.

Берегись! — взвизгнула её сова.

Олли вырвалась и спрыгнула со снегохода — чистая инстинктивная реакция, причем так быстро, что одна её нога зацепилась за подножку. Сова пыталась одновременно сменить облик и заставить её бежать и прятаться за деревом. Она споткнулась на ногах, которые внезапно показались ей неподходящего размера или формы, и оказалась по задницу в снегу на краю площадки для пикника. Джексон поспешно соскочил с машины вслед за ней.

— Олли! Что случилось? Ты…

— Простите! Это всего лишь я! — из-за заснеженного куста выскочил Фли. Его зимняя куртка была облеплена снегом, а в тени капюшона его глаза горели адским огнем.

Олли удалось сохранить человеческий облик, но это не помешало ей мысленно унестись на двенадцать месяцев назад, когда она впервые увидела Фли и других оборотней-гончих.

Её захлестнул ужас. Ужас, в котором не было никакого смысла, но сейчас вообще ничего не имело смысла, потому что она не видела, как те люди подошли, не слышала, как они вошли в лавку — колокольчик над дверью не зазвонил, дверь всё еще была заперта, она еще не открылась, как они вошли? — но они были внутри, и их глаза были словно окна в каждый тайный страх, от которого она когда-либо пряталась…

— Олли! Олли, ты меня слышишь? Всё в порядке. Ты не… уйди от неё, ты только мешаешь!

Джексон. Голос Джексона, тяжелый от беспокойства и острый — этот край не врезался в неё, а словно очерчивал вокруг неё защитное пространство. Она сделала судорожный вдох. Это было так знакомо. Почему это было знакомо? Она попыталась приподняться, используя прилавок как опору, но прилавка не было, она была на улице, её руки в перчатках хрустели по снегу…

Вот оно что. Она поняла, почему это казалось знакомым. Потому что лавка, прилавок и оборотни, так быстро меняли облик, что она сбилась со счета, это было тогда, а это — сидение в снегу, когда зимний воздух обжигает лицо, — происходит сейчас. Два разных случая.

И Джексон был там в обоих случаях, обволакивая её собой, словно броней.

Она неровно вздохнула и открыла глаза. Первое, что она увидела, было лицо Джексона. Его глаза притягивали её — теплые, карие, и, о боже, она была одновременно потеряна и найдена.

Он не…

Олли приструнила свою сову прежде, чем та успела произнести хоть слог.

— Скажи что-нибудь. — Это не было приказом или мольбой, а чем-то средним, что дернуло Олли за сердце.

Она облизала губы.

— Я кричала?

— А ты когда-нибудь кричишь? — его губы тронула улыбка, но в глазах всё еще читалась глубокая тревога. — Ты была тихой. Слишком тихой.