Сахарная империя. Сделка равных - Юлия Арниева

Из толпы вышел старик. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого дуба. Он стянул засаленную кепку и скомкал её в огромном, узловатом кулаке.

— Джим Коллинз, миледи. Двадцать лет здесь топлю, ещё при старом хозяине работал.

— Отлично, Коллинз. — Я кивнула ему. — Твоя задача: запустить все печи. Мне нужно, чтобы к полудню здесь было сухо и жарко, как в доброй пекарне. Выгоняй сырость из углов, не жалей угля. Справишься?

— Сделаем, — коротко бросил старик, нахлобучивая кепку. Он развернулся и зашаркал к печам.

— Теперь вода. Котлы на огонь, вёдра на огонь — всё, что держит воду, ставьте греться. Как только закипит, ошпариваем каждый дюйм: столы, чаны, лотки. Мясо грязи не терпит. Если хоть одна туша пойдет пятнами, Интендантство нам выставит счёт. Живо к колодцу!

Они зашевелились медленно и неохотно. Послышалось ворчание, которое всегда сопровождает начало тяжелого и, по их мнению, бессмысленного труда. Двое потащили вёдра к колодцу, остальные принялись греметь котлами, но в их движениях сквозила ленивая небрежность. Они терли столешницы так, словно боялись их поцарапать, едва касаясь дерева мокрыми тряпками.

Я понимала: если я сейчас просто буду стоять и указывать пальцем, они провозят эту грязь до самого полудня. Для них я была лишь «госпожой» в чистом платье, которая понятия не имеет, как отмывается вековой налет.

Поэтому я решительно закатала рукава до локтей, а в углу нашлась тяжелая щетка с жесткой щетиной и кусок грубого холста.

— Смотрите сюда! — выкрикнула я, перекрывая гул растапливаемых печей.

Подошла к ближайшему столу, набрала в горсть песка из ящика у стены, плеснула воды и с силой прижала щетку к дереву. Я терла так, что заныли плечи, вычищая серую пыль и старые пятна из каждой трещины, пока древесина не начала светлеть.

— Вот так это делается! — я выпрямилась, тяжело дыша и глядя прямо на притихших рабочих. — Берите щетки, ищите тряпки, какие здесь найдете, и приступайте. Каждый стол должен быть белым, как свежий холст! Живо!

Мой пример подействовал лучше любых приказов. Увидев, что женщина не боится испортить руки и знает, как управляться с песком, мужчины словно очнулись. Скепсис в их глазах сменился деловым интересом. Один из них молча подхватил вторую щетку, другой принялся с остервенением драть соседний стол.

Финч, до этого стоявший у стены бледной тенью, дернулся было ко мне:

— Леди Сандерс, вы же не собираетесь…

— Работать? Собираюсь, Финч, — отрезала я, не глядя на него. — И вы тоже. Или помогайте, или отойдите и не мешайте.

Он открыл рот, поправил свои бумаги и, обреченно вздохнув, начал снимать сюртук.

Вскоре работа в зале приобрела ритм.

Никто не остался в стороне. Я видела, как Финч, оставшись в одной жилетке, неумело, но усердно трет тряпкой решетчатые лотки. Его лицо раскраснелось, рукава рубахи прилипли к телу, но он не останавливался, стараясь не отставать от рабочих. Дик и остальные мужчины таскали чаны, обливая кипятком старое дерево столов; зал наполнился скрежетом щеток и тяжелым сопением людей, ведущих бой с многолетней грязью.

Коллинз тем временем затопил печи. Он взялся за дело со знанием опытного истопника: когда дрова только занялись, густой сизый дым вырвался из заслонок и заполнил пространство, заставляя всех нас кашлять и вытирать слезящиеся глаза. Но стоило тяге наладиться, как едкое облако ушло в трубы, и цех начал наполняться сухим, гудящим жаром.

Воздух над печами задрожал. Огонь ревел в топках, облизывая старый кирпич, и Коллинз лишь успевал подкидывать поленья, превращая холодный зал в раскаленное нутро кузницы. Пот градом катился по спинам мужчин, лица их пунцовели от жара, но работа не прекращалась ни на секунду.

Котлы с водой закипели один за другим, выбрасывая клубы влажного пара. Мужчины таскали чаны к столам, обливая кипятком старое дерево и решетчатые лотки, на которых когда-то сушили солод. На мгновение зал превратился в туманное облако, где люди двигались как тени, а дерево лотков жадно впитывало горячую воду, отдавая запахи прошлых варок.

Прошел час, за ним другой. Напряжение нарастало с каждой минутой, пока тишину двора не нарушил быстрый топот.

Первым вернулся рыжий. Он буквально влетел в цех, таща на плече тяжелый мешок, из которого доносился металлический лязг.

— Тридцать штук, мэм! — выпалил он, сбрасывая ношу. — Ножовщик едва успевал точить. Сказал, счет подаст к вечеру.

— Хорошо. Выкладывай, только осторожно, не бейте лезвия друг о друга.

Он принялся раскладывать ножи ровными рядами. Широкие, тяжелые с крепкими рукоятями, они тускло блестели в свете, пробивавшемся сквозь высокие окна.

Следом во двор въехала телега тощего. Две пузатые бочки покачивались на досках, и от них исходил резкий, кислый дух, от которого перехватывало дыхание.

— Щелок и уксус! — доложил он, спрыгивая на булыжники. — У мыловара всё забрал, еле уговорил счет выписать.

— Разгружайте! Тащите внутрь, прямо к чанам! — скомандовала я.

Шрамоватый появился последним, когда солнце уже стояло высоко. Его телега осела под тяжестью мешков, а кони были в мыле.

— Всё здесь, — он вытер лоб засаленным рукавом. — Соль, селитра, перец. И яйца в корзине, целехоньки. Мясник на мосту даже глазом не моргнул, услышав про Интендантство.

Я подошла к мешкам, вспорола один ножом. Крупная белая соль рассыпалась по ладони холодными кристаллами. В бочонке обнаружилась селитра — серый, тяжелый порошок. Перец в холщовом мешке обдал резким ароматом, а яйца аккуратно покоились в гнездах из сухой соломы.

— Несите к печам, чтобы соль не набрала влаги, — распорядилась я, переводя взгляд на бочку со щелоком.

Я сама взялась разводить его в большом деревянном ведре. Едкий, мыльный запах ударил в нос, заставляя отвернуться и зажмуриться, но я продолжала мешать жидкость длинной палкой, пока она не стала маслянисто-белой.

— Теперь моем полы! — мой голос эхом разнесся под сводами. — Щёлок не жалеем, льём щедро! Нужно вытравить всё до самого камня!

Мужчины взялись за работу с новой силой. Они драили полы яростно, с каким-то остервенением, словно смывали не просто грязь, а грехи всей своей жизни. Вода становилась чёрной почти мгновенно, её выливали во двор, набирали новую. Потом шли с уксусом, протирая столы, чаны, стены — всё, к чему могло прикоснуться мясо.

К одиннадцати часам утра пивоварню было не узнать. Каменный пол блестел, столы были вычищены до белизны, а лотки стояли стройными рядами у печей,