Несговорчивый профессор - Алёна Невская

— Эй! Что вы… — она пытается вырваться, но я уже открываю пассажирскую дверь своего внедорожника.

— Садись, — говорю рассерженно.

— Вы с ума сошли?! Я никуда с вами не поеду! — она упирается, ее глаза широко раскрыты от шока.

Во мне что-то щелкает. Все то, что копилось неделями, вырывается наружу.

Я наклоняюсь к ее лицу так близко, что чувствую ее прерывистое дыхание.

— Или ты сама сядешь в машину, — говорю я тихо, отчеканивая каждое слово, — или я тебя туда занесу. Выбирай. Но разговор у нас будет. Здесь и сейчас.

Лиза замирает, смотря мне в глаза. Видит что-то такое, что заставляет ее подчиниться.

Молча, стиснув зубы, она отводит взгляд и, выдернув руку из моей ослабевшей хватки, сама забирается на пассажирское сиденье, хлопая дверью с такой силой, что машина вздрагивает.

Обхожу капот, сажусь за руль, завожу двигатель. В салоне повисает гробовая, давящая тишина. Пахнет кожей, моим парфюмом и теперь еще и ее духами, тем самым сладковатым, дразнящим ароматом.

Как я не догадался сразу?!

Это же было очевидно.

Всему виной алкоголь.

— Ты была вчера в клубе, — говорю я и это не вопрос. Это констатация.

Она не отвечает. Просто сжимается еще больше.

— «Фьюжн». Маскарад. Синее платье и маска, фиолетовые волосы, — продолжаю я медленно.

Поворачиваю голову и смотрю на нее. Она не двигается, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа.

— Это была ты, Лиза?

21 глава

В салоне машины пахнет кожей, его парфюмом и моим страхом. Я сжимаю холодные пальцы на коленях, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков ногтей к горлу.

— Это была ты, Лиза?

Его вопрос повисает в воздухе, тяжелый и острый.

Отрицать?

Сказать «нет»?

Сделать вид, что я вообще не понимаю, о чем он говорит?

Бесполезно.

Он знает правду. Я это чувствую. Он уже все вычислил.

А еще… за эти дни я поняла кое-что гораздо более страшное. Поняла, почему тот незнакомец в черной маске казался мне таким притягательным, таким… желанным. Почему его поцелуй выжег все мысли и оставил только сумасшедшее желание раствориться в нем.

Он был похож на Богуша. Той же скрытой силой, той же уверенностью, которая исходила от каждого его движения. Но главное — я не влюбилась в незнакомца, я просто на каком-то подсознательном уровне узнала в нем того, кто уже давно жил у меня в сердце. Того, кого я одновременно ненавидела и хотела. Того, чье равнодушие жгло душу.

Медленно поднимаю голову и встречаю взгляд профессора. В полумраке салона его глаза кажутся почти черными, непроницаемыми. Но сейчас в них не гнев, а скорее… ожидание.

Киваю.

— Да, — слово звучит хрипло, будто его выдрали из меня клещами. — Это была я.

Он не двигается. Кажется, даже не дышит. Только пальцы, лежащие на руле, сжимаются вокруг обода, и оттого белеют костяшки.

Тишина становится невыносимой. Она давит на барабанные перепонки, стучит в висках. Мне нужно что-то сказать.

Объяснить.

Оправдаться.

Но слова путаются, натыкаясь на комок в горле.

— Я… я не знала, — начинаю, и голос мой предательски дрожит. — Маска… музыка… Я не думала, что это можете быть вы. Вы же ненавидите такие места. Вы же…

— Я что? — перебивает он. Его голос низкий, ровный, но в нем слышится какая-то новая, опасная вибрация. — Я должен сидеть в кабинете и перебирать формулы? Я не имею права на слабость? На желание забыться?

Он резко поворачивается ко мне, и теперь я вижу усталость в морщинках у глаз, напряжение в скулах. Вижу ту самую человеческую слабость, которую он показал мне в свой день рождения. Только сейчас в ней нет беспомощности, в ней есть сила, которая пугает и притягивает одновременно.

— Незнакомец в клубе очень напоминал вас, потому я не устояла и ответила на поцелуй, — сдаюсь я.

— Тогда зачем ты убежала? — спрашивает он, и вопрос звучит не как упрек, а как требование истины.

Отвожу взгляд, уставившись в темное окно, где отражаются огни фонарей и его профиль.

— Испугалась, — шепчу честно. — Увидела вас… и все внутри перевернулось. В маске все было проще. Ты — не ты, я — не я. Можно целоваться с незнакомцем и не думать, что завтра он будет смотреть на тебя на экзамене, как на пустое место.

— Я никогда не смотрел на тебя как на пустое место, — говорит Богуш тихо, и мое сердце замирает.

— А как вы на меня смотрели?!

— По-разному. Но не так, как ты сказала.

От его слов по коже бегут мурашки.

— Вы издеваетесь?

— Нет, — он качает головой, и в его глазах вспыхивает что-то похожее на горькую усмешку. — Я констатирую факт. Ты — катастрофа. Ты — ураган. Ты без спроса ворвалась в мой мир, в мою жизнь, отлаженную до мелочей, в мое расписание. Сломала все мои принципы, довела до состояния, когда я начинаю путать сон и явь…

Он замолкает, проводя рукой по лицу, и я, похоже, перестаю дышать.

Что это, если не завуалированное признание в любви?!

— Черт. Ты даже в маскараде умудрилась меня найти.

Это уже не диалог профессора и студентки. Это разговор мужчины и женщины. Напряженный, взрывоопасный, полный всего невысказанного, что копилось между нами все эти недели.

— Я вас не искала, — шепчу я, и голос звучит чужим. — Я пыталась вас забыть.

— Почему?

Воздух в салоне становится густым, обжигающим. Я чувствую, как горят щеки, как бешено колотится сердце. Признаться сейчас — все равно что прыгнуть в пропасть без страховки, но я устала держать это в себе.

— Потому что я вас люблю, — вырывается у меня, но слова звучат искренне. — Не говорите, что это абсурд. Я знаю, что вы — профессор, я — студентка, но чувства не отбирают человека по тому, кого он из себя представляет.

— Я и не говорю, — произносит Богдан, и его рука вдруг протягивается через разделяющее нас пространство, но так и не касается меня. — Я пытаюсь тебя не желать и терплю в этом полное фиаско.

От его слов перехватывает дыхание. Мир замирает. Остаются только его темные глаза, замершая рука в воздухе да гул крови в ушах.

— Вы… хотите меня? — глупо переспрашиваю я, все еще не веря услышанному.

— Я не могу думать ни о чем другом, — признается он с той же беспощадной честностью, с какой когда-то ставил мне «неуд». — Только о тебе. О том, как ты танцевала. Как ответила на мой поцелуй. Это сводит с ума, Лиза. Это противоречит всему, во что я верил. Всему, что строил.

Он убирает руку,