Имран. Заберу тебя себе - Лена Голд

— Это городская клиническая… на Таганской, — Алиса, рыдая, выдавливает адрес. — Отделение нейрохирургии, третий этаж… Алина, я боюсь…

— Я еду. Держись, слышишь меня? Держись.

Вешаю трубку. Рука с телефоном бессильно падает на колени. Я поднимаю на Имрана взгляд, в котором, уверена, читается вся моя паника, ужас и беспомощность.

— Мою маму… Папа избил. Она в больнице. Мне нужно туда, Имран.

Имран встаёт. Он не суетится. Берет со стола ключи от машины и свой телефон.

— Мы поедем вместе. Но сначала нужно понять обстановку. — Он набирает чей-то номер. — Максим? Да. Нужна информация. Городская клиническая на Таганской, отделение нейрохирургии. Поступила женщина, Абрамова Елена Викторовна. Нужно выяснить ее состояние, кто ее сопровождает, есть ли посторонние у палаты.

Положив трубку, Караха подходит ко мне. Его руки ложатся мне на плечи, заставляя встретиться с его взглядом.

— Дыши. Сейчас мы поедем. По дороге все выясним. Но едем с холодной головой. Поняла? Твоей матери нужна помощь, а не истерика.

— Это все из-за меня… Надо было выйти замуж за того ублюдка! Да, я уничтожила бы себя, но хотя бы мама не пострадала бы!

— Уверен, твоя мама думает иначе, раз позволила тебе сбежать. И, не пойму, ты жалеешь, что стала моей женой? — Знаю, он шутит, чтобы разрядить обстановку. Но…

— Не жалею.

Глава 17

Лифт, паркинг, его машина. Мы выезжаем из подземелья. Имран ведёт машину так же, как управляет своей империей, — без суеты, с полным контролем. Тишина в салоне давит.

— Расскажи мне о проекте, — внезапно говорит он, не отрывая глаз от дороги. — О той буферной зоне, которую ты набросала.

Я смотрю на него, не понимая. Сейчас? Сейчас, когда я не нахожу себе места?

— Имран…

— Говори. Проговаривай мысли вслух. Это поможет не погружаться в то, чего ты пока не можешь изменить.

И я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. О лоджиях, которые должны быть не просто балконами, а продолжением жилого пространства. О перераспределении света, о «дышащих» планировках. Я говорю о доме, в котором хотела бы жить сама. Он слушает, иногда задаёт короткий, уточняющий вопрос. И это странным образом работает. Мой ум, цепляясь за знакомые профессиональные категории, понемногу отползает от края паники.

Звонит телефон Имрана.

— Да. Отменяем. Перенесите на следующую неделю.

Пауза.

— Все. Я сегодня недоступен. Все решения у Захара.

Ещё один звонок.

— Нет. Консорциум может подождать. Отправьте им мои извинения и корзину от «Идеи». Включите в счёт.

Он отменяет встречи одну за другой. Я знаю, насколько это важно. Эти звонки — отзвуки того мира, который вращается вокруг него и его решений. И он без колебаний останавливает этот мир ради того, чтобы быть со мной.

Внимательно смотрю на его профиль, на сосредоточенное, каменное лицо, и чувствую, как в груди, рядом с ледяным комом страха, теплится что-то новое, хрупкое и пугающее.

Через двадцать минут пути телефон Имрана вибрирует снова. Он слушает собеседника, его лицо ничего не выражает.

— Понял. Спасибо.

Он кладет трубку и на секунду поворачивается ко мне.

— Максим на связи с главврачом. У твоей матери подтверждённое сотрясение мозга и трещина теменной кости. Сознание возвращается, но она дезориентирована. Операция пока не требуется, однако за ней установлено круглосуточное наблюдение. Твой отец, — он произносит это слово с лёгким, но различимым презрением, — задержан. Возможно, сестра написала заявление. С ним сейчас разбираются. В палате с ней твоя сестра.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Ужас от диагноза смешивается с диким облегчением: она жива, приходит в себя, этот… А отец… Видеть его не хочу!

— Спасибо, — шепчу я.

— Не за что, — коротко отвечает он. Потом, после паузы, добавляет: — В этой больнице есть хорошее нейрохирургическое отделение. И… хорошие связи. Будут присматривать, не волнуйся. И все будет хорошо.

Это не пустые слова утешения. Это факт, который он установил. Я так хорошо чувствую себя рядом с этим человеком — словами не передать. Так и тянет признаться ему, но… Не могу.

Именно о таком мужчине я всегда мечтала. Однако не доводилось познакомиться. Да, до свадьбы Имран был холодным, даже… порой непонятным. Но сейчас я действительно ни о чем не жалею.

Мы попадаем в бесконечную пробку на Садовом кольце. Нервы снова натягиваются. В тишине он снова начинает говорить. Но уже не о работе.

— Моя мать, — произносит негромко, глядя на красные огни стоп-сигналов впереди, — была похожа на тебя. Не внешне. Упрямством. Умением видеть суть.

Застывает, желая услышать каждое слово. Его мама что, умерла? Почему он говорит о ней в прошедшем времени?

— Она была архитектором. Тоже могла одним взглядом найти изъян в самом идеальном, с точки зрения других, проекте. Все, что я знаю — в основном благодаря ей. Научила, что прочность конструкции важнее ее внешнего блеска. И что любая система, будь то здание или бизнес, должна иметь «буферные зоны». Пространства для маневра, чтобы не треснула при первом же давлении. И сейчас ты, можно сказать, повторяешь ее слова.

Молчу, боясь спугнуть момент откровенности.

— Она рано умерла. Не выдержала таких… нагрузок. Постоянно была в работе, часто нервничала. — голос Имрана на миг становится жёстче. Он откашливается. — Поэтому я знаю, что ты чувствуешь. И знаю, что твоя мать, позволившая тебе сбежать от нелюбимого, — сильная женщина. Таким женщинам нужно просто дать правильную поддержку в нужный момент.

— Соболезную.

Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, наконец катятся по щекам. Но это не слезы беспомощности. Это облегчение, что кто-то понимает. Понимает без слов. И этот кто-то — Имран Карахан.

Я протягиваю руку и касаюсь его руки, лежащей на рычаге коробки передач. Он не отдергивает её. Через секунду его ладонь разворачивается и накрывает мою, сжимая её с такой силой, что кости слегка хрустят. Он дает слово. Обещание, что я не одна.

Когда мы наконец подъезжаем к массивному, мрачному зданию городской клинической больницы, я уже дышу ровнее. Паника не ушла, но её смягчила странная смесь из благодарности и… любопытства к нему. К человеку, который за несколько часов превратился из невольника в супруга, из хозяина — в союзника. А сейчас, в этой машине, становится чем-то гораздо более важным. Опорой.

Он паркуется, выходит, обходит машину и открывает мне дверь.

— Готова? — спрашивает.

Я киваю и выхожу, поправляя пиджак брючного костюма.

— Готова, — говорю. Моя рука сама находит его.

Наши пальцы сплетаются. Мост между двумя людьми, которые только что начали выстраивать свою общую,