Имран. Заберу тебя себе - Лена Голд

Отец бледнеет. Он не ожидал такого. Скорее ожидал истерики, слез, униженных просьб с моей стороны, чтобы он прекратил издеваться над мамой.

— Ты… ты ничего не докажешь! — сипит он, но в его голосе уже трещит страх.

— Доказательства собраны. Протокол осмотра места, показания дочери, заключение судмедэксперта, который сейчас оформляет документы, — Имран перечисляет, слегка наклонив голову. — И мое свидетельство как лица, обнаружившего потерпевшую в тяжёлом состоянии и организовавшего помощь. Моё слово имеет вес. И ты только что при свидетелях оскорбил мою жену и угрожал ей. Это уже новый состав. Уходи, Абрамов. Сейчас же. Пока я разрешаю тебе уйти на своих ногах, а не в сопровождении охраны этой больницы, с которой у меня, к слову, долгосрочный контракт.

Давящая, абсолютная тишина. Отец смотрит на него в упор. Я отчетливо вижу, как в его глазах гаснет злость, сменяясь животным, неприкрытым страхом. Он что-то бормочет себе под нос, бросает на меня полный ненависти взгляд и, толкнув своего приятеля, разворачивается и почти бежит обратно к лифту.

Дрожь, которую я сдерживала, вырывается наружу. Всё тело трясёт. Но это не страх. Это шок, адреналин и… невероятное, оглушительное облегчение.

Имран не смотрит на удаляющуюся спину. Он поворачивается ко мне. Его лицо всё ещё серьезно, но взгляд смягчается. Он молча берет мою ледяную, дрожащую руку и тянет меня немного в сторону. К окну, подальше от Алисы, чтобы она не слышала.

— Дыши, — говорит тихо, уже своим обычным тоном. — Всё кончено.

Но он ещё не закончил. Потому что достаёт телефон и одним нажатием набирает номер.

— Владислав, — говорит он в трубку. Его голос снова деловой, но с оттенком просьбы. — Да, он только что был здесь. Уехал. Да, меры приняты. Слушай, я прошу об одолжении. Моя жена. Ей нужно увидеть мать. Хотя бы на две минуты. Чтобы убедиться своими глазами. Договорись с постовой медсестрой, пожалуйста.

Он слушает ответ, кивает.

— Спасибо. Очень.

Он кладет трубку. И вот тогда, глядя на его профиль, на эту сосредоточенность, с которой он только что разрушил угрозу и тут же, не теряя темпа, решил мою самую глубокую, невысказанную потребность — увидеть маму, — я чувствую, как в глазах выступают слёзы. Это не слёзы слабости. Это слёзы от того, что кто-то видит. Видит не только внешнюю панику, но и внутреннюю, тихую агонию. И действует. Беспощадно там, где нужно. И невероятно бережно там, где это важно.

— Зачем? — вырывается у меня шёпотом. — Зачем ты всё это делаешь?

Он смотрит на меня. В его глазах мелькает что-то непрнятное.

— Ты — моя жена. Это достаточная причина. А она, — он кивает в сторону палаты, — часть твоего мира. Значит, и часть моего теперь. Логично.

В его «логично» заключена целая вселенная смыслов, которые мой перегруженный мозг ещё не готов осознать.

Подходит мужчина, которого Имран представляет как Владислава. И называет мое имя. Он с пониманием смотрит на мое заплаканное лицо.

— Пойдём, Алина. Тихо и ненадолго. Она под седативными, но может что-то слышать. Желательно ничего не говорить.

Я киваю, стирая ладонью слёзы и делаю шаг к двери. Имран мягко толкает меня вперёд.

— Иди. Мы тут подождём.

Мама лежит на белой подушке, такая маленькая и беззащитная. На виске — огромный, багрово-синий отек, переходящий в жуткую гематому. На лбу — пластырь. Из-под тонкого одеяла торчит рука, к которой подключена капельница.

Я подхожу к кровати. Ноги подкашиваются. Присаживаюсь на краешек стула. Воздух перехватывает. Все мое взрослое «я», все эти логические построения о вине и ответственности, рушатся в одно мгновение. Передо мной не абстрактная «жертва обстоятельств», а мама. Та, чьи руки пахли ванилью, когда она пекла пироги. Та, что тихо плакала ночами, но утром всегда делала вид, что всё в порядке.

— Мам… — слово застревает в горле комом.

Я осторожно касаюсь её пальцев. Они холодные.

Слёзы текут беззвучно, горячими потоками по щекам. Я не пытаюсь их сдержать. Здесь, в этой тишине, они — единственно возможная речь.

— Прости меня, — шепчу я, сжимая её руку. — Я не хотела этого. Я так боялась стать женой того... А теперь… теперь бояться пришлось тебе. Мне вроде бы хорошо. Выбралась из лап отца, из той клетки, но я не могу нормально жить, зная, что вы с Алисой постоянно в опасности. Мама, прости…

Говорю все, что рвется наружу, не зная, слышит ли она. Говорю о том, что я в безопасности. Что со мной тот, кто… кто оказался стеной. Странно, сложно, но стеной. Что я сильная. Что я буду бороться. За себя. Теперь за неё тоже.

— Ты должна поправиться, — говорю я твёрже. В моем голосе сквозь слёзы пробивается её же, материнская, интонация. — Ты должна увидеть, как у меня всё получится. Как я построю тот самый дом, о котором мы с тобой мечтали. Ты должна… ты просто обязана поправиться.

Медсестра мягко касается моего плеча.

— Всё, милая, пора. Пусть спит.

Встав, наклоняюсь и осторожно целую маму в неповрежденный висок.

— Я люблю тебя, мамуль.

Выхожу из палаты с мокрым от слез лицом, но внутри уже не хаос, а болезненная, ясная решимость. Имран и Алиса смотрят на меня.

— Всё? — тихо спрашивает… муж.

— Всё, — отвечаю. — Можем уехать. Я… я больше не могу здесь находиться. Мне нужно… мне нужно на воздух. И тишины.

Имран лишь кивает.

— Алиса, поедешь с нами? Или останешься? — спрашивает он у моей сестры, включая её в наш круг, в наше «мы».

— Я… я останусь ещё ненадолго, — тихо говорит она. — Потом, наверное, поеду домой.

— Максим организует тебе охрану у палаты и машину домой, когда захочешь, — говорит Имран это как данность. Теперь его забота распространяется и на неё. Это вдвойне приятно. — Но ехать домой не лучшее решение. Звони, если что-то надо будет. Независимо от времени.

— Хорошо. Спасибо.

Взяв меня за руку, Имран идет к лифтам. А я следом за ним, чувствуя лишь тяжесть в груди и легкость от того, что я не одна несу эту тяжесть. Он несёт её часть. Добровольно.

Мы выходим на улицу, в промозглый вечерний воздух. Делаю глубокий, дрожащий вдох. Кошмар дня не закончился. Но он был отгорожен, локализован. Как пожар, который удалось взять под контроль. И главной пожарной стеной стал человек рядом со мной. Мой муж. И этот титул, который утром был пустой формальностью, теперь наполняется для меня пугающей, сложной и бесконечно ценной реальностью.

Едва дверь машины захлопывается, в салоне сразу становится тихо