Развод. Одержимость Шахова - Tommy Glub

И бороться до последнего.

16 глава

Лера

Меня словно выворачивает наизнанку. Не физически — а глубоко внутри, будто вены и нервы пропитались ядовитым, тягучим веществом. Оно липнет к стенкам души, тянется сквозь дыхание удушливой пеленой, так что я боюсь — если вдохну чуть глубже, то тут же захлебнусь в нем. Это — не просто тошнота. Это настоящее отчаяние.

Тягучее, безысходное, словно глухая пустота, которая разрастается в груди, скручивает мышцы, проникает в горло. Сжимает кулаки, вынуждает руки дрожать и сводит челюсти от бессилия. Ложится на мои веки так тяжело, что я больше не могу сомкнуть глаз ночью — даже на мгновение.

Два дня.

Два. Чертовых. Дня.

Я думала, он сорвется в тот же миг, как узнает, что я пыталась сделать. Думала, он выльет на меня праведный гнев, что меня запрут или выставят жесткий приговор. Но нет — все оказалось гораздо хуже. Тишина стала громче крика. Теперь он повсюду и нигде одновременно. Его нет дома, а от этого только страшнее.

Меня не заперли в четырех стенах, но ощущение, что стены сами надвигаются. Я могу ходить, дышать, говорить — но воздух пропитан его присутствием. Он словно растворился в каждом взгляде охранников, следящих за мной безмолвными тенями. В каждом темном углу, где мне чудится незримый наблюдатель. Эти камеры, появившиеся вдруг даже в уголках, где их и не должно быть…

А вдруг прямо сейчас кто-то, или даже он, уставился на экран, изучая каждый мой вдох, каждое движение?

Иногда представляю, как чьи-то холодные глаза следят за мной, когда я осторожно укладываю сына. Наклоняюсь, чтобы поцеловать его крошечные пальчики, замерев от страха.

А вдруг следующий раз окажется последним? А вдруг в следующий раз он исчезнет, и я не смогу найти его?

Я дышу, но сам воздух меня душит.

Однако, я не сломалась. Пока нет. Не позволю себе рухнуть, не дам слабине взять верх. Потому что злость, спрятанная глубоко внутри, режет мою душу, напоминая о том, сколько несправедливости я пережила. Я загоняю эту злость подальше, чтобы не взорваться сейчас, иначе я потеряю все.

Сергей молчит. Ни угроз, ни конкретных действий. Он просто смотрит со стороны. Умеет же он так: будто выжидает, когда я сама рухну на колени от ощущения собственной беспомощности. Это страшнее открытой агрессии. Он давит тишиной, обволакивает молчаливым упреком, дает понять, что все помнит, все видит.

И вот мы застыли в этом ужасном ожидании. Он ждет, чего? Пока я сломаюсь? Нет уж. Я не дам ему такого удовольствия. Ни за что!

Но когда я, сидя на полу, сжимаю ладонями пульсирующие виски, в проеме двери звучит его низкий, почти вибрирующий голос:

— Собирайся.

Этот звук, словно ледяная плеть, бьет меня по нервам. Я вздрагиваю, и внутри все мгновенно холодеет. Поднимаю глаза: Сергей стоит в дверях, опираясь на косяк одной рукой, второй чуть ослабляя галстук. Он выглядит лениво-небрежным, но во всем его теле чувствуется натянутая пружина. И этот взгляд… тяжелый, безжалостный, будто подчеркивает: я должна понимать его без слов.

— Куда? — спрашиваю сухо, хотя внутри все полыхает огнем паники и злобы.

— Семейный ужин у Романовых. Годовщина. — Лицо у него непроницаемо. — Они ждут тебя. Радовались, что видели на дне рождения, а ты с ними почти не поговорила. Ира спрашивала.

У меня на миг перехватывает горло.

— Ты с ума сошел? — сама поражаюсь, как вырывается такое прямо вслух.

Он чуть склоняет голову набок, как хищник, изучающий жертву:

— Ты поедешь со мной. Это не обсуждается.

Слова звучат в воздухе глухо, будто их бросили на камень. Я трогаю губами воздух, собирая мысли:

— Ты шутишь?

— Нет, — просто отвечает он.

Мгновенно внутри у меня вспыхивает ярость, как короткое замыкание.

— Зачем? Чтобы изобразить, что все идеально? Чтобы все решили: ты не подонок, а я не пленница?

Я вскакиваю, и голос выдает дрожь, хотя я стараюсь держать лицо. Просто больше не могу выносить его холодную властность, которую когда-то обожала… теперь я ее ненавижу.

— Ты хочешь, чтобы я играла в счастливую жену? После всего, что ты со мной сделал?!

Сергей подходит ближе медленно, почти бесшумно. В каждом шаге — давление, подавляющая сила. Пространство между нами сжимается, воздух словно искрит. Я чувствую его запах: острый, знакомый, когда-то даривший чувство комфорта. Теперь же он вызывает у меня желание отступить.

Но куда?

— Ты не жена, Лера, — сквозь сжатые зубы выдает он, оказываясь слишком близко, так что я вынуждена смотреть ему прямо в лицо. — Ты — мать моего сына.

Эти слова перекрывают мне кислород. Я буквально слышу, как кровь ударяет в виски. От его взгляда тело стынет и горит одновременно.

Черт бы побрал твою уверенность…

— Я ненавижу тебя, — хрипло вырывается у меня, и колени подгибаются от смеси страха и отвращения к самой себе, что я не могу ему сопротивляться.

— Я знаю, — равнодушно отзывается он. И именно это ледяное спокойствие убивает сильнее всего. Как будто ему все равно, что я чувствую, будто мои эмоции не значат для него ничего.

Я сжимаю кулаки, ногти врезаются в ладони, и боль эта — единственное, что помогает оставаться в сознании.

— Я не поеду.

Он не говорит ни слова, только смотрит. Словно ждет, когда я сама пойму, что у меня нет выбора. Секунду кажется, что он сейчас обрушит удар или сорвется на крик, но он всего лишь касается моего запястья кончиками пальцев. Теплое прикосновение отдается во мне, как разряд тока.

— Собирайся, Лера, — повторяет он вкрадчиво.

Грудь сдавливает, дыхание становится рваным. Как когда-то я замирала от предвкушения его ласки, так сейчас содрогаюсь от ужаса: он снова берет верх.

— Я не твоя игрушка, — шиплю сквозь зубы, чувствуя, как дрожат губы.

Секунду его взгляд будто смягчается, потом он отвечает:

— Сейчас — нет. Но я не могу оставить тебя надолго одну.

Этот голос — осколок прошлого, в котором я была абсолютно счастлива и безоговорочно влюблена в него. Теперь же он — мой палач и тюремщик. Мой самый страшный кошмар, с которым вынуждена жить бок о бок.

Сергей отводит взгляд, разворачивается и уходит так же бесшумно, как появился. А я остаюсь посреди комнаты, сжав пальцы так, что белеют костяшки. Глаза жжет от почти подступающих слез, но я не даю им воли.

Не могу перечить ему. Не сейчас, не в нынешних обстоятельствах. Потому что если я откажусь, он выставит меня из жизни сына —