Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

Мне хочется спросить «Зачем мне ребёнка отбирать?»

Но я прикусываю язык.

Она пьяна.

Неожиданно. От пары бокалов.

Мозг отказывается верить очевидным вещам.

Воронец, да тут же всё, как на ладони вообще! Не тупи.

И я произношу ЭТО ещё до того как мозг осознаёт:

— Роза — моя дочка?

И если да, Зараза, то тебе пиздец! Поверь мне.

Её ресницы согласно опускаются. Но голова крутится из стороны в сторону, отрицая очевидный факт.

— Лгунья! — чувствую, как во мне снова закручивается вихрь злости, даже, скорее, ярости к ней. — Ты… Да как ты посмела! Ты скрыла от меня ребёнка!

Не знаю, что она там себе придумывает. Но, вероятно, доходит, что я только сейчас узнал правду и то, по её глупой оговорке.

— Нет-нет, — молниеносно врёт, пытаясь заискивающе заглянуть в глаза. — Конечно, она не твоя! Когда мы расстались, я вернулась к отцу в табор. Он выдал меня за цыгана. Я родила Розочку. А потом… Потом муж умер. А я ушла, чтобы жить свободно.

Но она, конечно, врёт.

Потому что из табора никто и никогда бы её не выпустил, если бы она родила от цыгана. Я многое об этом народце узнал. Очень многое. И хоть её отец — не простой цыган, а табор давно не кочует, а живёт оседло в городе, занимая практически целый его квартал, порядки у них до сих пор свои… Я там бывал, когда искал Яську.

— Почему не уехала в Италию к матери? — спрашиваю отвлечённое, чтобы полнее осознать открывшуюся мне картину.

— Мама погибла в автокатастрофе. Её муж с сыном сделали так, что я оказалась вычеркнута из списка наследников. Он — юрист, ему это было просто сделать…

Смотрю в её чёрные лживые глаза.

Прощупывая меня, доверчиво всматривается в моё лицо. Она всегда умела считывать эмоции. Цыгане вообще психологи отменные.

— Ты врешь мне сейчас, — цежу сквозь зубы, ставя сжатые в кулаки ладони в стену по обе стороны от её лица. Только бы сдержаться и не нажестить! Потому что я и так всё время на взводе, а с Яськой раньше было, как на вулкане. И я близок, так близок сейчас к извержению, что просто не засыпать бы всё на хрен пеплом! — Твой отец ни за что не отпустил бы тебя из табора. Есть только один вариант. Ты родила от русского. И тебя оттуда выгнали. Сколько лет ребёнку?

— Не твоё дело! — оскаливается она.

Я прав.

Дергаюсь. Ладони вдруг сами обнимают её голову с обеих сторон.

— Это. Моё. Дело. Она может быть моей. Но если не хочешь, не говори. Я сделаю экспертизу. И всё узнаю сам.

И она вдруг сжимается, скривившись, прижимает согнутую в локте руку к животу. Сгибается пополам. И съезжает вниз по стене на пол. Выглядит так, словно ей больно, словно я её ударил! Но я бы никогда… И раньше если я и срывался, то это всегда выливалось в секс…

Это — тоже запрещённый, блять, приём! Не надо мне давить на жалость!

Но… Она вжимает в губы кулак, чтобы не рыдать — там, за стенкой, бабуля и девочка. Там, наверное, будет всё слышно.

А по щекам катятся слезы.

И меня рвёт на части! С одной стороны от дикого желания наказать. С другой, от жалости и острой необходимости прекратить её страдания.

Но нет, Воронец, ты ж, сука, не тряпка какая-то, в конце-то концов! С хрена ли ты позволяешь себя использовать бабам?

— Дата её рождения?

Присаживаюсь на корточки рядом.

Пальцы тянутся погладить её по щеке. Но я обрываю это инстинктивное движение.

— 25 марта. Две тысячи девятнадцатый…

Ей почти пять лет, получается. Плюс девять месяцев. Ну, плюс-минус…

Смотрю на неё ошарашенно.

Мне кажется, я только сейчас вдруг осознаю наверняка — это моя девочка! И я не могу, хоть убей, понять, как реагировать!

И она вдруг начинает говорить:

— Когда мы поссорились в последний раз, я приехала к отцу. Через пару недель уже поняла, что беременна. Долго скрывала от всех. Но потом тётка Шукар заметила. Отец не хотел выгонять. Он хотел скрыть мой позор и выдать меня за цыгана. Да я не пошла. А когда все узнали, там целое собрание было с голосованием, — невесело усмехается. — И общим числом голосом меня решили выгнать.

— Почему ты не пришла ко мне?

Дура! Какая же ты, Яська, была дура! Я так тебя любил! Я бы был счастлив, если бы пришла…

— А я пришла. Ждала у подъезда пол дня. А ты с бабой приехал. Весь в засосах её.

— Да не было такого!

Я не помню! Что за бред!

Я с Илоной начал встречаться только через год после того, как Зараза ушла. А до этого, когда из рейса приходил, пил с друзьями, кутил так, что вспомнить страшно. Но был ей верен!

— Высокая брюнетка с длинными волосами. В леопардовой шубе. Привезла тебя к дому на машине.

По описанию Илона. Но!

— Говорила тебе, что уложит спать с собой в вашей квартирке, под вашим одеяльцем, — выплёвывает слова, словно они ядовитые, тыкает пальцем мне в грудь. — «Никки», дорогой мой, сю-сю-сю! " Это — Яська, я тебе о ней рассказывал!"

Я не помню.

Да я тогда всем о тебе рассказывал, когда напивался!

Слышно, как там, в прихожей, старушка открывает входную дверь. Множество старческих голосов, весёлый смех, шелест цветочных упаковок…

Короче, гости пришли.

— Так. Вставай давай. Мы на празднике вообще-то.

— Что ты собираешься делать? — испуганно сканирует мои глаза.

Ну, что-что? Я собираюсь предъявлять свои права.

Но сначала нужно разобраться с Илоной. Потому что по описанию, это точно была она…

25 глава

Боже мой, я сама проговорилась! Просто позорно ляпнула глупость! А он и в мыслях не имел отбирать у меня Розочку. Просто потому не имел, что он и подумать не мог, что она — его дочь.

Спиртное несколько смягчает угрызения моей совести.

Но я отлично понимаю, что последствия будут. И серьезные.

— О, Валюша, а кто этот великолепный образец мужчины? И что делает он в пристанище одиноких старых дев? — Серафима Гидеоновна пристально разглядывает Воронца, опустив очки чуть ли не до подбородка.

— Где же вы в этом пристанище сумели разглядеть «старых» дев? — ослепляет ее улыбкой «великолепный образец мужчины». — Тут все молоды и прекрасны.

— О, он еще и склонен к лести, — маленькие глазки Серафимы довольно щурятся, становясь ещё меньше. — Чудесно, чудесно.

— Это