Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона - Натали Бескрылая

вполне мог предъявить мне и проклятый ледник, и диагноз от бабки-знахарки, который почему-то окажется точнее вердикта Гильдии.

— И никто не проверял?

— Проверяли. Кезран сказал, что это от сырости.

Ну конечно. Сырость — универсальный диагноз для всего, что лекарю лень объяснять.

Мы вышли во внутренний двор Северного крыла — маленький, квадратный, зажатый между глухими стенами. Ни статуй, ни гербов, только серый камень, мокрый от тумана, и чёрный круг колодца у дальней стены.

Его никто не охранял. И это было первым, что казалось неправильным: после всего, что творилось вокруг тела императора, неохраняемый источник воды выглядел оставленным без присмотра намеренно.

Я опустила сумку на бортик. Один гвардеец скользнул проверять углы, второй перекрыл проход.

Крышка колодца была сдвинута. На палец.

Мира заметила это первой и молча уставилась на щель.

Обернув руку тканью, я приподняла тяжёлое дерево. Из темноты пахнуло холодной водой, мокрым камнем и чем-то ещё — слабым, сладковатым, масляным. Я узнала этот запах: фиксатор, тот самый, что шёл в бальзаме Кезрана под маской валерианы.

— Свет.

Мира подняла фонарь.

Вода внизу казалась чёрным зеркалом — слишком неподвижным для колодца, которым хоть иногда пользуются.

Я опустила мерку на шнуре, набрала первую пробу и запечатала воском, вторую взяла с самой поверхности, едва касаясь. Масляная плёнка проявилась почти сразу: тонкая, упрямая, с радужным блеском в сером предрассветном свете.

Я повернула стекло к Мире.

— Видишь?

Она кивнула, не отрывая взгляда от флакона.

— Корвин так же смотрел. Перед тем как его забрали из Покоев.

Внутри всё стянуло холодом злости.

— Он брал отсюда воду?

— Да. Сказал, что она чужая.

В этом слове было больше страха, чем смысла. Но мне хватило.

Я подцепила ножом с внутреннего края бортика крошечный белый скол. На вид — крошка известняка, на ощупь ледяной, будто сам воздух вокруг лезвия стал жёстче.

— Это что?

Мира отступила на полшага.

— Не трогайте руками. Такие камни приносят с границы. С той, где вода замерзает без зимы. Во дворце их не бывает. Никогда.

Очень информативно. Примерно как медицинское «болит там, где внутри».

Я завернула скол в ткань и убрала в отдельный флакон. Стекло тут же запотело изнутри.

— Корвин знал, что это?

— Говорил: не грей и не нюхай близко. И что вода может помнить руку.

Вот это уже было совсем не по моей специальности — хотя после недели в Иртании моя квалификация стремительно расширилась от урологии до судебной магической гидрологии.

Я убрала флакон в сумку.

— Нам нужен Реан.

Мира не ответила. Молчание затянулось.

— Что?

Она смотрела не на меня — на колодец.

— Его нашли ночью. На лестнице у южных кладовых.

— Живой?

Мира покачала головой.

Я закрыла глаза. Жалости не было — только глухая, беспомощная ярость. Реан без фамилии, полгода у колодца императора, один день в моём чёрном списке — и всё.

Ключевой свидетель ликвидирован до первого допроса. Какая исполнительность.

И ведь это я их поторопила: вчера на Комиссии я при всём дворе загнала Кезрана в угол — а загнанные не ждут. Реан был жив, пока я не одержала свою красивую победу.

Его сломанная шея — часть счёта за неё.

— Как он погиб?

— Упал, говорят.

Ну конечно. Люди в таких делах обожают падать: с лошадей, с балконов, с лестниц. И чаще всего — с официальной версии событий.

— Кто видел тело?

— Гелвин и двое его людей.

Хорошо. Значит, труп не сразу попал к тем, кто умеет маскировать убийства под несчастные случаи.

— Шея? — спросила я.

Мира резко вскинула голову.

— Откуда вы знаете?

— Предполагаю.

Она кивнула.

— Сломана.

Чисто, быстро, без драки, шума и яда.

Убрали возможный канал улик.

— Значит, Реан носил не просто воду, — сказала я. — Он носил то, что держало эту дрянь в воде. Или камни. Или знал, кто их приносит.

— Его никто не записывал.

— Поэтому его и выбрали.

Я опустила крышку колодца.

— Уходим. Колодец опечатать гвардейской печатью. Здесь — люди Гелвина.

Никакой кухни, никакой Гильдии, никакой Канцелярии.

Назад мы возвращались почти бегом. На повороте у служебной лестницы Мира вдруг остановилась и обернулась.

— Вы скажете ему? Иртану?

— Скажу.

— Всё?

Я посмотрела ей в глаза.

— Всё, что касается пациента.

Она шумно выдохнула — так выдыхают люди, которые сами принесли дурную весть, но до последнего боятся услышать её вслух.

— А Корвин?

Играть в непонимание смысла не имело.

— Пока не всё.

— Почему?

— Потому что если я вывалю на Иртана всё сразу — яд, колодец, чужую магию, Реана, Корвина и твои личные причины помогать мне, — он не станет лучше лечиться. Он станет императором, который начнёт жечь дворец изнутри. А мне сейчас нужен пациент, который дышит и слушает команды.

Мира смотрела на меня долго, не мигая.

— Вы боитесь его?

— Конечно, — ответила я спокойно, без героизма: героизм плохо совместим с диагностикой, мешает видеть реальные риски. — Но сильнее я боюсь, что он сорвётся раньше, чем мы поймём, куда ведёт вода.

Мира едва заметно кивнула и пошла дальше.

А ведь он тоже просил не спрашивать — про письмо, про мелкий почерк, который не для указов.

Я не спрашивала. И теперь сама держала от него половину правды и называла это тем же словом, что и он: защитой.

В этом доме мы оба обрастали тайнами друг от друга — и оба думали, что бережём.

В личные покои Иртана нас провёл Гелвин. Он уже знал про Реана — я поняла это по абсолютно каменному лицу. У хороших силовиков так бывает, когда информация уже обработана, разложена по полкам и ждёт только приказа, кого ломать первым.

Иртан стоял у стола без камзола, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Перед ним — вода, чистая чаша, моя вчерашняя тетрадь и список кухни. Вид невыспавшийся — плохой знак.

— Северный колодец, — сказала я вместо приветствия и выставила на стол три флакона: с водой, с поверхностной плёнкой и с белым холодным сколом.

Иртан скользнул по ним взглядом.

— Докладывай.

Никаких «почему без разрешения» и «кто позволил». Сразу к сути. Пациент демонстрирует готовность к сотрудничеству.

— В воде тот же фиксатор, что в бальзаме Кезрана. На поверхности — масляная плёнка. С внутреннего бортика снят белый холодный камень, предположительно приграничный: во дворце таких быть не должно. Корвин перед смертью проверял этот же колодец. Реан найден мёртвым ночью — шея сломана, официальная версия «упал».

На слове «упал» лицо Иртана окаменело, а зрачок опасно вытянулся в вертикальную нить. Флакон с камнем на столе тихо щёлкнул, и воск на пробке