Наследие Льва - Ирина Серебрянская

Глава 17. Ловушка

Их план был прост, как капкан. Сложной была игра нервов, которые теперь были оголены не только страхом, но и новой, хрупкой связью.

Фальшивку изготовили в комнате с картами. Арина, используя свои знания о «Чистых», с помощью химикатов из своего чемодана состарила листок бумаги, нанесла на него символы, похожие на те, что были в овраге, и отрывок шифрованного текста — бессмысленный набор цифр и букв. Всё это они аккуратно упаковали в пластиковый пакет, испачкали землёй и положили в старую консервную банку.

Ловушку решено было поставить на старом кладбище техники на северной окраине Поселения — среди ржавых остовов машин и развалин склада. Место было заброшенное, но не изолированное: к нему выходили огороды, мимо ходили люди. Идеально для «случайной» находки.

Распространять информацию поручили Марку — Альфе. Он утром в сердцах высказал паре соседей, что ребята, чинившие забор у кладбища, нашли какую-то «закопанную дрянь с непонятными каракулями», и он, дескать, не знает, то ли мусор, то ли ещё что, но велел не трогать до вечера, пока «эта ихняя следовательница» не посмотрит. Слово за слово, слух пополз.

К вечеру всё было готово. Лев, как правая рука Марка и стратег операции, отобрал трёх человек — тех, кому доверял безоговорочно. Им была известна лишь часть правды: ловят возможного осведомителя. Ни о «Чистых», ни о настоящей роли Арины они не знали. Они заняли позиции с трёх сторон кладбища, замаскировавшись в кустах и развалинах. У каждого была рация на скрытой частоте и приказ не проявлять себя, пока Марк или Лев не дадут сигнал. Сам Марк контролировал дальние подступы, оставаясь резервом и финальным аргументом.

Арина должна была сыграть ключевую роль. Она, как официальное лицо, «проверит» находку на месте, создав видимость, что улики скоро будут изъяты и изучены. Это должно было спровоцировать информатора на действие.

И вот, когда сумерки начали сгущаться, в доме Льва разразилась тихая, но яростная буря. Но на этот раз буря была другого рода.

— Марк приказал тебе оставаться в тылу, — сказал Лев, проверяя затвор своего карабина. Он не смотрел на неё. Его движения были отточенными, но в них читалась не привычная для беты железная дисциплина, а какое-то внутреннее, лихорадочное напряжение.

— Приказ Альфы? — холодно переспросила Арина, проверяя свой «Глок». — Или твоя личная инициатива?

— Это приказ, который имеет смысл, — он резко обернулся, и в его глазах бушевал не гнев Альфы, а иное — отчаянная, сдерживаемая тревога солдата, который видит, как в самое пекло отправляют самое ценное. — Твоё место не на передовой в такой засаде. Ты — координатор. Ты здесь.

Она подошла ближе, чувствуя, как закипает.

— Мое место там, где я могу завершить операцию! Марк согласовал мое участие. Это часть плана. Без меня приманка не сработает — все знают, что проверяю я.

— План можно изменить! — его голос сорвался на низкий, хриплый рык, в котором звучало что-то невыносимо личное. — Это ловушка, Арина! На живца! И если они просчитали нас, если там не просто испуганный информатор, а засада «Чистых»… Я не смогу… — Он сжал челюсти, не договорив. Не «Марк не сможет». «Я».

Она увидела это. Увидела не приказ Альфы, переданный через бета. Увидела страх самого Льва. Страх за неё. И это ранило и бесило одновременно.

— Ты не сможешь что? — бросила она ему в лицо, подступая вплотную. — Контролировать ситуацию? Гарантировать мою безопасность? Ты думаешь, я не понимаю рисков? Я не твой солдат, Лев. И я не буду сидеть в укрытии, пока ты и Марк рискуете за меня. Я не просила у тебя защиты!

— А я просил, чтобы ты лезла под пули?! — он схватил её за плечи, не для того чтобы удержать, а от бессилия. Его пальцы впились в ткань её куртки. — Ты думаешь, это легко? Видеть, как ты идешь вперёд, когда моя работа — прикрывать фланги и предвидеть угрозы, а я не могу предвидеть эту! Я обязан держать строй, слушать приказ, но я… — Он снова замолчал, его глаза метались по её лицу, и в них была агония человека, разрывающегося между долгом и тем, что стало важнее любого долга.

В этот момент она всё поняла. Это был не спор о тактике. Это был крик его души. Бета, чья суть — защищать стаю, выполнять план, обеспечивать его безупречность, столкнулся с невозможностью защитить ту, кто стала для него центром вселенной. Он не имел права отменять приказ Альфы. Но он не мог и отпустить её.

Она перестала сопротивляться его хватке. Подняла руку и положила ладонь ему на щёку.

— Ты не отпускаешь меня, — сказала она тихо. — Ты отправляешь. Как партнёра. Ты сделал всё, чтобы план был безупречным. Твои люди на позициях. Марк на подстраховке. А я — завершающий элемент. Ты доверяешь мне так же, как я доверяю тебе. Иначе этот союз ничего не стоит.

Он зажмурился, прижавшись щекой к её ладони. Его дыхание было тяжёлым, неровным.

— Я ненавижу эту часть плана, — прошептал он.

— Я знаю.

Он открыл глаза. В них больше не было бури. Была только тёмная, бездонная решимость. И страх, который он больше не пытался скрыть.

— Тогда хотя бы это, — хрипло сказал он.

И он поцеловал её. Не как Бета, берущий своё. Как человек, который прощается. Как воин, ставящий печать на самом ценном, что у него есть, перед боем. Поцелуй был долгим, жёстким, наполненным всей немой яростью, тревогой и той невыразимой нежностью, что была доступна только им двоим в этой комнате. Он был оберегом. Заклятием. Обещанием, высеченным на губах.

Когда они разъединились, на его вздохе повисли слова, которые он не имел права приказывать, но сказал, потому что иначе не мог:

— Возвращайся.

Арина, чувствуя, как дрожат её собственные колени, коснулась его губ кончиками пальцев.

— Постараюсь, — выдохнула она в ответ. Никаких гарантий. Только честность.

Он кивнул, резко, по-солдатски, отступил и взял свою винтовку. Его лицо снова стало непроницаемой маской бета, готового к выполнению задачи. Но теперь она знала, что скрывается под ней.

Они вышли в сгущающиеся сумерки разными тропами. Он — чтобы занять свою позицию наблюдения и контроля, откуда будет видно всё поле. Она — чтобы сыграть свою роль.

Ветер нёс запах ржавчины и опасности. Арина, идя по тропинке, чувствовала на губах жар его поцелуя, а в груди — тяжёлый, но