Без него. Развод в 45 - Мелисса Моррис

— А сейчас заявление? — спросила Лида.

— Подать можно уже сейчас, но нужно понимать результат. Одно голосовое сообщение и испорченная фотография подтверждают тревожное поведение, однако не гарантируют немедленных мер. Я рекомендую зафиксировать все, если давление повторится или появится слежка. И заранее определить порядок действий, чтобы в испуге не решать, кому звонить.

Саша молчал. Я чувствовала его присутствие справа, но он не превращал спокойствие в способ возглавить совещание.

— Я могу встречать вас после поздних смен, — сказал он, когда Ирина посмотрела на него. — Могу помочь сменить замок или поставить камеру у двери, если собственница квартиры согласится. Но не буду приезжать без просьбы. Вы выбираете, что из этого вам подходит.

— Замок пока не меняю. Толя оставил фотографию снаружи, признаков входа нет. Коллегам скажу только, что его нельзя пропускать в служебную часть. Лида получит мой рабочий график на ближайшую неделю. Саша... после поздних смен я буду писать вам сама, если понадобится встреча.

Он кивнул, не скрывая, что последнее условие его задело, но спорить не стал.

— Хорошо. Если вы не написали, я не приезжаю.

— Надя, еще один вопрос, — сказала Ирина. — У Толи был доступ к вашим электронным календарям, облачным файлам, геопозиции?

— Общий семейный календарь остался. Я заносила туда смены, поездки, врачей, покупки. После переезда перестала им пользоваться, но пароль не меняла.

— Сегодня смените. Закройте все активные сеансы и проверьте, нет ли общих учетных записей. Не потому, что мы знаем о доступе, а потому, что такой канал существует.

Я записала это в телефон. Раньше Толя называл общий календарь удобством семьи. В нем были двадцать три года бытовой логистики, постепенно превратившейся в карту моей доступности.

После встречи Лида увела меня обедать, а Саша ушел, не напомнив о нашем следующем звонке. Я смотрела ему вслед и понимала: право отказаться от помощи не делает отказ бесплатным. У другого человека оставалось право почувствовать дистанцию.

Следующие десять дней прошли без новых сообщений. Тишина не успокаивала, но перестала звенеть каждую ночь. Я сменила пароль календаря, закрыла старые сеансы и предупредила охрану дворца. Саша звонил вечером, как мы договорились, и не спрашивал о Толе, если я не начинала сама. Мы говорили о работе, Полининой поездке, сломанном микрофоне в церемониальном зале и о том, почему мой оранжевый чайник звучит перед выключением как маленький трактор.

В середине декабря я пригласила его на ужин.

Не попросила приехать ради безопасности, не выбрала людное кафе и не сообщила Лиде, что это «просто еда». Написала: «Хочу увидеть тебя у себя. После восьми. Приедешь?»

Ответ появился через минуту: «Приеду. Скажи, что купить».

Я перечислила помидоры, хлеб и укроп. Саша принес ровно это, без цветов и аварийного запаса на случай кулинарной катастрофы.

— Рыба почти готова, — сказала я, впуская его. — Тебе доверяется зелень.

— После такой формулировки хочется запросить допуск к оборудованию.

Он остановился у доски и посмотрел на нож так, будто мое разрешение касалось не только кухни.

— Оборудование лежит возле доски. Называется нож. Пользоваться острым краем.

Он снял пальто, вымыл руки и взялся за укроп с серьезностью, которой тот не заслуживал. Через минуту на доске лежали длинные стебли, крупные листья и несколько фрагментов, случайно достигших нужного размера.

— Ты действительно укрепляешь старые здания? — спросила я. — Документы проверяли?

— В расчетах размеры указывают заранее. Здесь мне выдали растение без технического задания.

Саша поднял нож, но к укропу не прикоснулся, ожидая уточнения от человека, который поставил задачу.

— Его нужно мелко нарезать.

— «Мелко» не является единицей измерения.

Я отодвинула его бедром и быстро прошлась ножом по зелени. Саша наблюдал, затем попробовал повторить и окончательно доказал, что профессиональная компетентность не переносится на укроп воздушно-капельным путем.

Ужинали за узким кухонным столом. Его колено иногда касалось моего, и каждый раз я отмечала контакт, но не отодвигалась. Мы спорили о том, можно ли считать пережаренную корочку художественным решением, обсуждали Полину и Дмитрия, которые вернулись из Ярославля с целой аптечкой и съеденным стратегическим шоколадом.

Саша не осматривал замок, не спрашивал, где лежит фотография, и не предлагал снова проводить меня на работу. Вечер впервые не требовал от него быть защитником, а от меня — доказывать, что защита не нужна.

Когда тарелки опустели, я включила чайник. Оранжевый корпус загорелся, и Саша посмотрел на него с уважением человека, встретившего механизм, не нуждающийся в его заключении.

— Фотография у Ирины, — сказала я сама. — Голосовое тоже. Я не хочу говорить о Толе весь вечер, но и делать вид, что его угроза исчезла, не буду.

— Что тебе сейчас нужно от меня?

Мы перешли на «ты» три дня назад по телефону. Я предложила это посреди разговора о сломанном микрофоне, чтобы не превращать простое слово в отдельную церемонию. Теперь вопрос звучал ближе, чем раньше.

— Не решать, что страх отменяет остальные мои желания.

Саша отставил чашку.

— Я этого не решу. Но мне нужен ясный ответ, потому что после фотографии ты можешь хотеть рядом не меня, а любого человека, с которым не страшно.

— Любого я не приглашала.

Я встала, обошла стол и остановилась между его коленями. Сердце не пропускало удары и не пыталось выскочить; оно работало быстро и честно, толкая кровь к ладоням и губам.

— Я хочу тебя, — сказала я. — Хочу, чтобы ты остался. Не как охрана и не до тех пор, пока я засну.

Он поднял голову. В его взгляде появилось то напряжение, которое на лестнице пряталось за точными фразами.

— Ты уверена, что хочешь продолжить именно сегодня?

— Я уверена, что хочу начать. Продолжение буду выбирать по ходу. Тебе подходит такой ответ?

Его руки остались на краю стула. Он не превратил мой вопрос в повод прикоснуться раньше ответа.

— Да.

Я первой наклонилась к нему. Поцелуй начался медленно, но осторожность держалась недолго. Саша