Ведьмы кениграйха - Анна Ланг

ей жизнь. Смотрела на растерянного Лелека, который тер лысину и жалко улыбался. В глубине души Лили понимала, что гвардейцы до нее обязательно доберутся, не сейчас, так потом, и может пострадать и Лелек, и жители города.

— Лили, девочка моя…, — грустно пробормотал Лелек. Он хотел бы сказать, что не может отпустить Лили, что ему кажется, будто он отрывает кусок сердца, Лелек хотел бы сказать, что когда действительно любишь человека, то делаешь всё для его блага. А Лелек любил Лили, как сестру, как дочь, которой у него никогда не было. Да и не будет, кому нужен толстый неуклюжий аптекарь из города грязнокровок. Но все эти слова застряли у Лелека в горле, да и прибывшая женщина молча наблюдала за дочерью и недовольно морщилась.

Лелек решил не обращать внимания на ее реакцию, гораздо важнее ему была Лили.

— Помнишь, ты назвала свою фамилию у стражи и рассказала свою историю? Я списывался с загсами, с архивами, и нашел твою маму, знаешь, пожилые сотрудницы загсов очень любят поболтать. А твоя матушка, фрау оказалась столь любезна, что сразу же ответила на мое письмо и самолично приехала.

Лелек не стал говорить Лили, что писем было несколько, что он писал не один раз, и что мадам соизволила приехать только тогда, когда Ковальски упомянул о грозящей девушке опасности. А Лили вцепилась в Лелека, крепко — крепко обняла и плакала, молчаливыми колючими слезами. Ещё чуть — чуть, и Лелек расплачется сам, но Ковальски старался держаться.

— Все это конечно, очень мило, — заметила скучающим тоном женщина, — Лизхен, неужели ты хочешь остаться?

— Лили, девочка моя, Лили. — только и бормотал растерянный Лелек, который так и не смог сказать все, что чувствует.

— Я сейчас. — Лили впервые обратилась к роскошной женщине. — Подождите меня, пожалуйста.

Девочка поднялась на второй этаж, окинула взглядом уютную комнатку, которую больше никогда не увидит, подхватила свой мешок, и вручила Лелеку лоскутное одеяло и травник.

— Пусть у тебя останется, на память.

— Но ты же… тебе же самой нужно.

— Я выучила его наизусть. А здесь рецепты — отвары и тинктуры, здесь — как варить супы и похлёбки, помнишь, я тебе показывала?

Лили подхватила мешок с немногими вещами.

— Я не думаю, что тебе понадобятся твои тряпки, — заметила женщина.

Лили всучила свое добро Лелеку.

— Отдай Агнешке, они недавно прибыли, у нее дочка моего возраста, у них совсем ничего нет, а на черном рынке все страшно дорого.

Лелек, не в силах вымолвить ни слова, молча кивнул.

Лили хотела сказать, что будет ему писать, но и она, и Ковальски прекрасно знали, что в закрытый квартал не доходят письма, и даже если что — то и дойдет, то Лелеку ее послания точно не передадут.

— Я буду молиться за тебя, — Лили ещё раз крепко обняла Лелека, закрыла дверь ставшей ей родной аптеки и вышла в неизвестность. Незнакомка в роскошной шубе, идущая рядом с ней, отрывисто бросила:

— Да, манеры у тебя оставляют желать лучшего, Лизхен.

— Меня зовут Лили, мама.

— Только не вздумай называть меня мамой, Лизхен. Мама — это для грязнокровок.

Их ждал роскошный лакированный автомобиль чернильного цвета, хищный, циничный, как и мать Лили. Услужливый шофер, одетый в черную униформу, приподнял фуражку с золотым орлом, и угодливо распахнул дверь. У Лили начиналась новая жизнь, только вот будет ли она счастливой...

Глава 21

Франц Бернстоф.

Несколько лет спустя после встречи с Лили

Франц не любил протокольные мероприятия, он стал не любить их ещё больше, после того как разочаровался в кениге. О да, громкоговорители и радио вещали на всю страну о победоносных кампаниях в жарких странах, а денщик Франца, поймавший радио Лондон, слушал о потерях.

Мир, в котором вращался Франц, упорно не хотел видеть реальности, вот и сегодня вечером Бернстофу предстояло отправиться на закрытый аукцион, прибыль от которого должна пойти на субсидирование этих самых кампаний. — Скорее всего, — отрезал генерал, садясь вместе с Францем в черный Форд, — кениг купит себе виллу.

А потом опомнился и добавил, вытянув вперёд правую руку:

— Служу кениграйху!

— Служу кениграйху! — ответил Франц. Бернстоф сделал вид, что поглощён своим виски, и что просто не заметил реплики генерала.

— А не слышали ли Вы про новый спорт, где нужно метать коробки от тортов? — вдруг спросил генерал.

Франц усмехнулся:

— Чего только не придумает эта молодежь! Швыряются крышками от торта Фрисби. Мы приехали.

Аукцион проходил в недавно отреставрированном шато. И Бернстоф сразу же окунулся в привычное ему общество — он раскланивался с чиновниками, кенигсгвардейскими чинами в черных рубашках и с черными фесками на головах, вежливо улыбался дамам. Дамы, богатые вдовы и распущенные жены напрасно щеголяли перед Францем голыми спинами и модными, будто бы обнимающими их платьями. Раньше Франц обязательно отметил бы и летящие силуэты, и подчёркивающие достоинства декольте, похвалил бы расцветку платья и оценил бы внешность собеседниц. Но сейчас, когда из головы Франца уже сколько месяцев не выходила Лили, расточать комплименты дамам ему казалось кощунственным.

Франц отметил про себя, что и закуски подавались просто отменные: вышколенные бесшумные официанты разносили шампанское Крюг и миниатюрные тарталетки с черной икрой, а Бернстофу кусок в горло не лез.

Генерал уселся в первом ряду и с предвкушением уставился на камин. Аукцион действительно был необычным. Нужно было прилюдно сжечь предметы искусства. Аристократы кениграйха, богатые купцы и промышленники решили продать вещи, которые были сотворены грязнокровками. Франц смотрел, как довольные посетители сжигают музыкальные партитуры, черновики когда — то известных, а ныне запрещенных романов, Франц смотрел, как горят картины, пейзажи, портреты, аукционы. Франц смотрел, как сжигают десятки книг.

Наконец настал черед аукционной жемчужины. На бархатной подушечке распорядитель внёс икону. Прекрасная Божия матерь, казалось, вот вот заплачет, она с невыразимой тоской смотрела на великосветское сборище и будто бы заранее всех прощала.

Бернстоф поставил годовой доход от виноградников, но решил купить деву Марию, которая, казалось, смотрела прямо ему в душу и видела там цветущую вопреки всему и вся любовь. Никто не решился перебить высочайшую ставку Франца. Даже генерал, а сам же Бернстоф выкинул вверх правую руку, отчеканил: "Слава кениграйху!" и благоговейно принял из рук помощника распорядителя подушечку с иконой. Зал замер, все ждали, когда суровый таинственный Бернстоф кинет деревянную грязную поделку в камин. Франц же переплюнул ожидания публики, он глубоко вздохнул, поправил неудобную бабочку на шее и выдал самую отвратительную ложь в своей жизни:

— Господа, не находите ли Вы, что сжигать все эти….поделки