Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

Не “выиграй”.

Не “не позорь нас”.

Просто приходи ещё.

Роман долго не отвечал. Потом сказал:

— Постараюсь.

Марк поднял глаза.

— Это настоящее “постараюсь”?

— Да.

— Тогда запишем.

— Куда?

— В операцию, — сказала Ася и тут же зажала рот ладонью.

Я посмотрела на Марка.

Марк посмотрел на Асю.

Ася посмотрела на Семёна-динозавра, который по неизвестной причине сидел на свободном стуле рядом с ней.

Роман медленно отложил вилку.

— В какую операцию?

Тишина стала великолепной.

Я бы даже сказала, образцовой. Впервые в доме Ветровых тишина была не строгой, а виноватой.

— Ни в какую, — сказал Марк слишком быстро.

— Марк.

— Это не моя идея.

— Марк! — возмутилась Ася.

— Ты первая написала подпись!

— Зато ты придумал пункты!

Роман перевёл взгляд на меня.

— Вера?

Я подняла руки.

— Я получила документ уже после утверждения детьми и динозавром.

— Документ?

Ася сползла на стуле ниже.

— Папа, только не сердись.

— Смотря что в документе.

Марк вздохнул, как человек, чей тайный штаб раскрыли из-за младшего союзника.

— Операция называется “Папа строгого режима”.

Я закрыла глаза на секунду.

Ну всё.

Операция вышла из подполья.

Роман молчал.

Потом спросил:

— И цель операции?

Ася ответила первой, очень тихо:

— Чтобы ты был немножко счастливее.

Если бы она сказала “чтобы ты улыбался” или “чтобы разрешал подушки”, было бы легче. Но она сказала именно это. Не по-взрослому мудро, не красиво для сцены, а как ребёнок, который видит отца каждый день и не понимает, почему у него дома всё есть, кроме лёгкости.

Роман посмотрел на Асю.

Потом на Марка.

— Покажете документ? — спросил он.

Марк нахмурился.

— Ты его конфискуешь?

— Нет.

— Перепишешь в нормальном виде?

— Нет.

— Добавишь пункт про ответственность?

— Марк.

— Ладно.

Я встала, достала из своей папки тот самый листок и положила на стол. Роман взял его осторожно, будто бумага могла оказаться не детской операцией, а чем-то куда более важным.

Он прочитал.

“Научить папу смеяться не только случайно. Проверить, умеет ли папа говорить “да” без совещания. Не дать Вере уйти через две недели”.

До третьего пункта он дошёл и поднял глаза.

На меня.

Не на детей.

На меня.

И вот это было уже совершенно лишнее для спокойного ужина без телефонов.

Я сказала первое, что пришло в голову:

— Про третий пункт я узнала постфактум.

— Но документ храните у себя.

— Как вещественное доказательство детской самодеятельности.

— Понятно.

— Не очень, но вы справляетесь.

Ася выпрямилась.

— Пап, мы не хотели плохо. Просто с Верой лучше.

Роман сложил листок.

— Я не сержусь.

— Правда?

— Правда.

— Совсем?

— Почти.

Марк кивнул.

— Честно.

Роман положил листок на стол рядом с собой.

— Операция остаётся. Но с одним условием.

Ася насторожилась.

— Каким?

— Никаких тайных пунктов, которые касаются других людей без их согласия.

Марк посмотрел на меня.

— То есть про Веру нельзя?

— Про Веру можно спрашивать у Веры, — сказал Роман.

Он произнёс это спокойно, но я услышала в этой фразе что-то новое. Границу. Не запрет ради контроля, а признание: даже хорошее детское желание не должно решать за взрослого человека.

— Спасибо, — сказала я.

Роман кивнул.

Ася вздохнула:

— Вера, а ты хочешь не уходить через две недели?

Прекрасно.

Вот он — вопрос, от которого не спасёт ни стикер, ни шарик, ни дипломатия блинов.

Я посмотрела на детей. На Романа. На Ингу Павловну, которая стояла у двери с таким лицом, будто тоже ждёт ответа и сама злится на себя за это.

— Пока, — сказала я аккуратно, — я хочу честно доработать испытательный срок.

Ася надулась.

— Это скучный ответ.

— Зато взрослый.

Марк сказал:

— Взрослые ответы почти всегда скучные.

— Согласна. Поэтому добавлю: мне здесь интересно.

Ася оживилась.

— Интересно хорошо?

— Опасно хорошо.

Роман смотрел на меня.

И снова в его взгляде было то самое промежуточное, с чем я пока не знала, что делать. Не приказ. Не оценка. Не холодный контроль. Внимание.

Слишком живое для папы строгого режима.

После ужина я собиралась уходить, когда в холле появилась Ольга. Она приехала с документами на подпись и, судя по лицу, с новой порцией новостей. Роман вышел к ней из кабинета. Я задержалась у вешалки, потому что Ольга сказала фразу, которую невозможно было не услышать:

— Роман Андреевич, совет просит подтвердить ваше участие в благотворительном семейном мероприятии фонда школы. Они считают, что после сегодняшней реакции это нужно закрепить. Формат предлагают мягкий: вы, дети и Вера как семейный сопровождающий.

Я медленно повернулась.

Роман тоже.

Ольга увидела моё лицо и поняла, что сказала при мне именно то, что стоило сказать.

— Простите, — добавила она. — Но это уже в повестке завтрашнего обсуждения.

В доме стало тихо.

На лестнице, конечно же, скрипнула ступенька.

Марк и Ася слушали сверху.

Роман посмотрел на меня.

А я вдруг поняла: видео с шариком было только началом.

Теперь компания не просто увидела живого Романа.

Она решила, что знает, кто должен стоять рядом, чтобы он таким оставался.

Фиктивная семья для настоящего контракта

Ольга сказала “семейный сопровождающий” так аккуратно, будто это был не ящик с репутационными гвоздями, а маленькая вежливая коробочка с бантом.

Я смотрела на неё, на Романа, на лестницу, где слишком тихо стояли дети, и понимала: вот так обычно и начинается чужая картинка. Не с громкого “станьте частью образа”, не с приказа и не с договора на десять страниц. Сначала появляется мягкое слово. Сопровождающий. Консультант. Помощь. Семейный формат. Потом тебе дают бейдж, ставят рядом с детьми, просят улыбнуться “естественно”, а через неделю весь интернет уже обсуждает, почему ты так хорошо смотришься рядом с мужчиной, который вообще-то нанял тебя работать.

Я сняла руку с вешалки.

— Ольга, — сказала я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала, — а “семейный сопровождающий” — это кто? Человек, который сопровождает семью, или человек, которого используют, чтобы семья выглядела правильнее?

Ольга чуть заметно поморщилась. Не от обиды. Скорее от того, что сама понимала скользкость формулировки.

— Это не моё определение. Так написала Лидия Аркадьевна.

— Передайте Лидии Аркадьевне, что формулировка звучит как должность для женщины, которую потом можно удобно убрать за кадр.