Развод в 45. Второй шанс - Аврора Сазонова

Глава 19

Глава 19

Телефон звенит в моей руке резким навязчивым трелем, вырывая меня из приятного вечернего спокойствия. Михаил сидит рядом на деревянной скамейке веранды, его теплая шершавая ладонь накрывает мою, пальцы переплетены. Мы только что смеялись над тем, как я нелепо волнуюсь из-за пустяков. Его серые глаза светятся нежностью, на губах играет мягкая улыбка.

Незнакомый номер высвечивается на потрескавшемся экране ядовитым пятном. Длинная последовательность цифр без имени. Хочу сбросить вызов автоматическим движением пальца, но что-то останавливает меня. Интуиция? Предчувствие беды? Внутренний голос шепчет что этот звонок изменит все.

Беру трубку, прижимаю холодный пластик к разгоряченной щеке.

– Алло?

– Маринка? – голос дрожит мелкой дрожью, срывается на знакомых до боли нотах. Алина. Подруга детства, с которой делила секреты в песочнице. Предательница, укравшая мое доверие. Воровка моих последних жалких денег, обрекшая меня на нищету и отчаяние.

Сердце бешено колотится в груди тяжелыми болезненными ударами, отдается в висках оглушительным набатом. Кровь стучит в ушах, заглушая стрекот кузнечиков и шелест листвы. Михаил напрягается рядом всем телом, инстинктивно чувствуя мое внезапное напряжение, сжимает мою руку крепче, почти до боли, словно якорь в бушующем море.

– Что тебе нужно? – выдавливаю я сквозь внезапно пересохшее горло, язык прилипает к небу. Голос звучит чужим, жестким, металлическим, словно ржавые гвозди скребут по железу.

– Прости меня, пожалуйста, прости, – хрипло шепчет Алина надломленным голосом, и я слышу как она всхлипывает, давится словами. – Господи, я знаю что не имею никакого права звонить тебе. Знаю, что ты меня ненавидишь всеми фибрами души. Имеешь полное право ненавидеть. Но я... мне больше некуда идти. Некого просить о помощи. Совсем некого.

Молчу, стискиваю зубы до скрежета. Жду продолжения этого жалкого спектакля. Пальцы мертвой хваткой сжимают телефон, костяшки белеют от напряжения. Михаил встает с тихим скрипом старых досок, отходит на несколько осторожных шагов к перилам веранды, давая мне необходимое пространство для разговора, но остается рядом на всякий пожарный случай. Его широкая спина напряжена, руки сжаты в кулаки.

– Маринка, у меня все рухнуло к чертовой матери, – продолжает Алина надрывным дрожащим голосом, слова сыплются торопливым потоком. – Абсолютно все. Понимаешь? Все до последней крошки. Я потеряла работу три месяца назад. Сократили без выходного пособия, просто выкинули как ненужный хлам. Меня выгнали из квартиры за долги по коммунальным платежам. Живу сейчас в грязной коммуналке на окраине, снимаю вонючий угол у старой бабки-алкоголички. Тараканы бегают по стенам ночами. Есть совершенно нечего. Буквально нечего. Последние два дня питаюсь только черствым хлебом и водой из-под крана.

Сердце болезненно сжимается против моей железной воли, предательская жалость царапает изнутри острыми когтями. Я невольно представляю Алину, всегда безупречно ухоженную, стильную, успешную, с дорогим маникюром и модной стрижкой в грязной вонючей коммуналке с облупленными обоями. Голодную, отчаявшуюся, опустившуюся. Одну в четырех грязных стенах.

Но потом память безжалостно подбрасывает яркие болезненные картинки. Как она хладнокровно украла мои последние жалкие деньги, единственное что у меня оставалось после краха. Как вложила их в липовые акции, которые предсказуемо обанкротились, сгорели дотла. Как я осталась совершенно без ничего, без единой копейки. Как жила в ужасных трущобах, где за тонкой картонной стеной пьяные соседи избивали друг друга по ночам до крови, где алкоголики справляли нужду прямо под окнами, где я боялась выходить на улицу после темноты.

– И что именно ты хочешь от меня сейчас? – холодно спрашиваю, безжалостно давя жалость на самом корню, не давая ей прорасти.

– Помоги мне, умоляю, – шепчет Алина отчаянно, голос срывается на жалобный всхлип. – Одолжи хоть немного денег. Совсем чуть-чуть. На самую простую еду. На оплату этой проклятой комнаты хотя бы на один месяц. Я верну все. Святой клянусь, верну каждую копейку до последнего рубля. Найду хоть какую-то работу, встану на ноги, выкарабкаюсь...

– Нет, – обрываю я резко и жестко, не давая ей договорить жалкие оправдания.

Тяжелая гнетущая тишина повисает между нами, давит на барабанные перепонки, звенит в ушах. Слышу как Алина тяжело дышит на том конце провода, судорожно хватает ртом воздух. Прерывисто. Надрывно.

– Маринка, пожалуйста, умоляю тебя на коленях, – голос окончательно ломается на тонкий визг. – Я буквально умоляю. Я на коленях перед телефоном стою на холодном грязном полу. Господи Боже мой, я так виновата перед тобой. Так чудовищно, непростительно виновата. Но я умираю здесь в этой дыре. Буквально медленно умираю. Еще одна неделя в таких условиях, максимум две, и меня окончательно выкинут на улицу. Совсем на улицу, понимаешь? Я стану бездомной бомжихой, буду рыться в помойках. Неужели ты этого хочешь?

– Понимаю прекрасно, – отвечаю ровным бесцветным голосом, держу его под железным жестким контролем всеми силами. – Понимаю лучше чем ты думаешь. Так же хорошо, как ты понимала, когда хладнокровно крала мои последние деньги? Когда специально вкладывала их в заведомо липовую пирамиду, точно зная что они безвозвратно сгорят дотла? Ты ведь знала заранее, Алина? Точно знала что компания неминуемо обанкротится через месяц?

Встаю резко со скамейки, деревянные доски протестующе скрипят под ногами. Отхожу от Михаила на несколько быстрых шагов к противоположному краю веранды, к перилам, выходящим на темный участок. Мне нужно пространство, воздух, расстояние от всех. Руки мелко дрожат, телефон ходит ходуном в пальцах. Сжимаю его крепче, впиваюсь ногтями в пластиковый корпус до боли.

Гробовое молчание на том конце. Долгое. Мучительное. Бесконечное. Тянется как смола. Потом тихий надломленный всхлип, похожий на стон раненого животного.

– Знала, – еще тише признается она дрожащим шепотом, и в надорванном голосе звучит такая безграничная боль, такое глубокое отчаяние, что у меня перехватывает дыхание в груди. – Да. Прости меня Господи, я точно знала заранее. Все знала.

Мир резко качается под ногами. Земля буквально уходит из-под ног, проваливается в черную бездну. Хватаюсь свободной рукой за шершавые деревянные перила, цепляюсь изо всех сил. Заноза впивается в ладонь острой иглой, но не чувствую боли. Только оглушающий гул в ушах, только удушающую пустоту внутри.

– Ты... специально сделала это? – выдавливаю я сквозь болезненный ком в горле, который душит, не дает нормально дышать. – Сознательно, целенаправленно украла мои последние деньги? Точно зная наперед, что я потеряю абсолютно все?

– Да, черт возьми, да! – признается Алина глухим надломленным голосом, и в нем звучит столько жгучей ненависти к самой себе, столько