Тебя одну - Елена Тодорова

Рывком распахиваю дверцу машины. Бесформенной грудой вваливаюсь в салон — целостности ведь до сих пор не ощущаю.

Машинально пристегиваюсь и тут же сам с себя ржу.

Сука, словно есть что ломать!

С-с-сука…

Сцепление, одно нажатие на кнопку старта, и двигатель с урчанием оживает.

Ладони на руль, подошвой ботинка на газ — это стандартная схема. Но, блядь, проблема в том, что я ни рук, ни ног не чувствую.

Вырваться бы из этой туши. Сбросить ее как шмотье. Начать где-то заново.

Да только вот… Понимаю, что так нельзя.

«Все, что тебя интересует — было…»

Пустила свое тело в расход, значит.

Со сколькими была? С десятками? С сотнями? Сама хоть помнит?!

Нельзя было ее тогда отпускать. Закрыть, как сейчас, и похрен на все эти личные границы, общие уроки и данные в отчаянии клятвы.

Я, блядь, в курсе, сколько раз облажался. Многое проработал. Но с этой ебанутой ревностью, маниакальным собственничеством и вытекающей из этих чувств паранойей, я, сука, сколько бы ни жил, ни хуя поделать не могу! Все это во мне намешано, как в адском котле. Двадцать четыре на семь кипит, достаточно одних лишь мыслей о том, где Шмидт и с кем.

Что уж говорить о сейчас?! Об этой проклятой ночи!

Психика — сеть оголенных проводов. Замыкает. Вспыхивает. Выгорает.

«Все, что тебя интересует — было…»

Хотел, чтобы Лия это ВСЕ опровергла, выцарапала мне за такие предположения глаза и тем самым вытеснила из моей груди черноту. Она же, наоборот, эту гниль углубила.

И что теперь?

Взять ее вот такую — использованную, затасканную, грязную? Взять?

Трудно принимать трезвое решение, когда в твоем сознании существует семь человек. Первый — беспощадный варвар — убить ее готов. Второй — долбанутый дикарь — заставить силой покориться. Третий — бесстрашный воин — найти и уничтожить всех, с кем она спала. Четвертый — деспотичный хан — унизить еще больше, продав в бордель похуже. Пятый — жесткий казак — отпустить с Богом, оставив на волю судьбы. Шестой — угрюмый старик — забив на секс, заставить дальше говорить, хладнокровно нажимая на раны, чтобы выжать все, что ее жрет. Седьмой — главный долбоеб — не дав себе оправиться от этой агонии, выкатить чертовой Белле кольцо.

Каждая из этих личин рвет меня, требуя безграничной власти.

В груди пульсирует так, будто рвется наружу не сердце, а гребаный вулкан. Я не могу его сдержать, иначе разнесет всего меня.

Нужно принимать решение.

Секунда тишины. Пронзительная. Режущая. Сокрушающая.

Взять ее вот такую?! Взять хотя бы такую.

Грудь все так же тяжело вздымается на вдохе. Но опадает в разы легче.

Сцепление, скорость, плавный поворот руля, газ в пол — колеса с визгом скребут по плитке, оставляя на ней бесящие матушку черные следы. Машина, будто зверь, срывается с места и с приглушенным рокотом устремляется к воротам.

Минуя пост охраны, кидаю парням приказ:

— Глаз с коттеджа не спускать. Если Шмидт вдруг захочет устроить там файер-шоу или бассейн залить — вскрываете. Все остальное игнорируйте. Держите на замке, что бы она ни плела. И к ней, естественно, тоже ни единой души не впускать.

— Принято, Дмитрий Эдуардович.

Фары пронзают темноту, вырывая куски дороги, которую, если по чесноку, не вижу. Все на автомате: подсознание помнит, а сознание другим занято. Внутри еще колотит. Душа по-прежнему воет. Сердце все так же агрессивно гасит. Позвоночник продолжает выкручивать. Зубы реже, но все же достаточно часто скрипят, стирая, к чертям, эмаль.

Ветер с дождем, бесконечное мелькание дворников, огни встречных машин, орущая на весь салон музыка… А у меня в башке снова и снова воспроизводится запись нашего со Шмидт разговора. Каждое ее слово — как штырь между ребер. Не выдернуть.

Стрелка спидометра упрямо лезет вверх, но вместо того, чтобы гасить ярость, скорость только подливает масла в огонь. Чем быстрее лечу, тем громче внутри этот адский оркестр. Но я все равно продолжаю давить, как одержимый, испытывая потребность топить без тормозов, пока не закончится бенз.

Учитывая мое нежелание кого-либо видеть, это случается слишком быстро.

Через две сотни километров тачка дергается, и мотор глохнет. Прямо посреди трасы.

Ненавистная тишина, поглощая все звуки, бьет по мозгам. Даже ебучий дождь притормаживает, уступая место моей ярости. Чувствую резкий приход, словно реально слетаю с катушек. Кажется, если прямо сейчас не кричать, не рвать, не бить — просто взорвусь. Но я вспоминаю все, что уже пережил, и, сука, в статике терплю этот гремящий ад.

Проходит около часа, прежде чем я ощущаю, что перегорел. Изойди я снова на говно, нечего даже вывернуть — внутри пустота.

Глянув на часы, набираю Тоху.

— Семь утра, Люцифер. Какого члена тебе не спится? — сонно бомбит он в трубку.

— Точку тебе скину, сможешь бенз привезти?

— Да ты прям реально охренел, — тянет, зевая, как кашалот. — Что ты всю ночь делал, чтобы закончилось топливо? Я думал, у тебя ебать какой голодняк, а ты, походу, даже не приступил.

Зная его безалаберное отношение к сексу, понимаю, что это гребаное замечание сделано без всякого умысла, но мои натянутые как струна нервы все равно трещат, как проводка под напряжением. Трещат и вибрируют.

— Сможешь? — резко возвращаю его к сути дела, добавляя в интонации нажим и громкость.

— Ты о чем, бля? У меня тут справа — сиська, слева — сиська… Я, мать твою, рассчитывал на доброе утро, а вместо этого должен тащиться хер пойми куда… Смогу, конечно! Ща, только кофе залью в систему.

— Ты бы еще в джакузи залез, — хриплю я, полосуя взглядом серое небо. — Дуй быстрее. Пойло можно и на заправке взять — чай, не барин. К слову, угощаю. Будешь рассчитываться за бенз, впихни в чек свой кофе.

— Так и скажи, что соскучился, урод, — бухтит Тоха. По интонациям улавливаю, что в этот момент встает с кровати. — Дождаться меня не можешь.

— Жить без тебя не могу, хули.

Зевающее рыло к этому времени, судя по звукам, добирается к унитазу.

— На связи, — бормочет между ссаниной.

— На связи.

Несмотря на расстояние в двести километров, Шатохин на удивление шустро добирается. Громыхание его Гелика доносится до меня раньше, чем я успеваю заметить эту агрессивную махину в зеркале.

Паркуется Тоха с заносом, будто вышел на спецоперацию.

Из тачки вываливается с лицом, на котором отпечатаны остатки утреннего сна, выражение легкого ахуя и слепок неубиваемой жажды кайфа.

— Я, бля, понимаю, что у тебя мозг с пробегом в пять миллионов, но,