Нелюбушка - Даниэль Брэйн

Я готовила Анну к предстоящей поездке в столицу и рассказывала все, что знала о железной дороге, о паровозах. Рассказывала, как мерно стучат колеса и стелется по земле дым, а за окном мелькают деревеньки, поля, холмы, и жизнь кажется удивительной и прекрасной, пока ты едешь куда-то далеко-далеко…

Как же здорово, что ребенок не задает глупых вопросов, откуда мне это известно, черт возьми.

– Мы поедем! – восторженно кричала Аннушка и кружилась с охапкой сорванных по пути цветов.

До того, как мы поселились в Лукищево, она и не знала, что такое – собирать цветы и вить венки, но я охотно дозволяла Ефимии отводить Анну к крестьянским детям. Только на княжеский двор, не дальше, не в деревню, ребенку нужно общение со сверстниками, нужны игры и социализация, и хотя Софья однажды не слишком довольно заметила, не пожалею ли я, что разрешаю дочери носиться с крепостными детишками, я ответила – нет, не существует ничего страшного, чему бы мою дочь могли научить другие дети. Взрослые научат ее гораздо более скверным вещам.

– Вон свистун едет, оглоед, – остановившись, очень серьезно, как взрослая, заметила Аннушка, указывая в сторону перелеска, и я обескураженно почесала висок. Анна все-таки наберет лексикон, который дворянке не подобает. – Мама, мама! Бежим от него, бежим!..

Глава одиннадцатая

Я взяла дочь за руку и всмотрелась в фигуру всадника. Анна дергала меня, я медлила – мне не убежать от конного, тем более с ребенком, тем более беременной.

– Почему нам нужно от него убегать? – спросила я, присев рядом с дочерью и продолжая нежно, но твердо сжимать ее ручку. – Аннушка, я хоть сейчас и прислуга, но я дворянка. И ты. Нам никто не угрожает.

Или, по крайней мере, тебе не стоит об этом знать. Если бы Анна или я заметили всадника раньше, то залегли в густую траву, но сейчас он прекрасно нас видел и бегство всяко не удалось.

– Это лукищевский барин! – Анна сделала страшные глаза. – Он кормит с руки Лесобога.

А вот за это, подумала я, скрипнув зубами, кому-то сегодня сильно влетит. Ефимия наплела моей дочери бабьи страшилки, но зато стало понятно, отчего крестьяне открыто Лукищева презирают, а втайне преклоняются: он делает нечто запретное и порицаемое, но для этого нужна смелость.

Всадник уже махал нам рукой, и я рассматривала его с недоумением. Старый барин – могло относиться как к возрасту, так и к прежнему владельцу этих мест, а этот барин был очень молод.

Ему вряд ли больше двадцати лет, у него открытое ясное лицо и восторженная улыбка, даже Анна перестала капризно хныкать и уставилась на него с интересом. Барин подъехал, спешился, поклонился мне, потом отдельно Аннушке.

– Если бы я знал, что встречу в этих местах такую прекрасную барышню, я привез бы ей самый роскошный букет! – объявил он, широко улыбаясь Анне, и я следила за ним с настороженностью. – Но, увы, я не знал, поэтому… – он полез в карман, вытащил оттуда какую-то сверкающую безделушку и протянул Анне. – Поэтому дарю вам брелок, сударыня. Надеюсь, вы не будете возражать, – негромко уточнил он у меня и представился: – Евгений Лукищев, помещик. Вы, верно, гостья ее сиятельства?

То, что я видела и слышала, не вязалось с рассказами крестьян. Чересчур молод, но даже если ему чуть больше двадцати, накуролесить он успел бы за три-четыре года как пить дать. Кожа бледная, слишком нежная для сельского жителя, чересчур изысканен для балующегося охотой, и сам он походил скорее на придворного, чем на богохульника и изувера. Но – я никогда не судила людей по внешности. Неблагодарно и часто чревато разочарованиями.

– Я работаю у ее сиятельства, – заметила я, слегка скривившись, Евгений доброжелательно кивнул, казалось, его не смутила разница в социальном положении. – В частности, разбираю последствия ваших привычек и пристрастий.

– Моих пристра… – повторил он обескураженно, а затем вскинул голову и обворожительно рассмеялся. – Простите, не знаю вашего имени! Я живу здесь чуть больше года. Вы, возможно, говорите о моем дядюшке, эти земли когда-то все принадлежали ему. Если быть точным, то моему деду, могли бы принадлежать следом моему отцу и мне, но… увы, светский образ жизни безжалостен, наша семья почти разорена. Ее сиятельство меня не привечает, что понятно, но я заезжаю не к ней, у нее прекрасные агрономы… Пытаюсь кое-что внедрить и у нас, но выходит не так успешно. Помещик из меня никудышный, стоит признать.

Он взял лошадь под уздцы, и мы, не торопясь, пошли по дороге. Анна собирала цветы, потому что прежний букет уже успела порядком обтрепать, я следила за ней и внимательно слушала неожиданного визитера.

– Вы, может, слышали, а может быть, нет, но я собираюсь жениться, – продолжал Евгений. – Столько всего не в мою пользу! Мне всего девятнадцать – матушка моей возлюбленной считает это огромным минусом. Имение разорено, а я так и вовсе племянник, ждущий наследства, семья моей возлюбленной небогата, и я принимаю, что ей хотят устроить хорошую партию, но… – он остановился, посмотрел на меня. Плохого он выбрал себе слушателя, чтобы рассказывать о романтических незадачах. – Я люблю ее, она любит меня, и, поверьте, я не строю иллюзий, я знаю, как запятнана честь дамы моего сердца, но это такое пустое! Простите, как вас зовут?

Я посмотрела на Анну, которая сосредоточенно выдирала с корнем яркий красный цветок. Свистун и оглоед – невежливо, зато точно. Если Евгений лил свои любовные страдания в любые свободные уши, даже не удосужившись выяснить, кому они принадлежат… Трепло и балабол.

Впрочем, в деревне и без него были весьма вольные в плане сплетен нравы.

– Любовь Платоновна, – ответила я. Я до сих пор не знала свою фамилию. Соколина, наверное, судя по названию имения, но это фамилия девичья, носила ли я ее сейчас – неизвестно.

– Веригина? – выдохнул Евгений и остановился, хотя успел сделать только шаг. – Любовь Платоновна Веригина?

Пусть Веригина. Я все равно без понятия, какая фамилия была у моего фальшивого мужа. Парень, а у тебя такое лицо, будто ты зажал в лифте инвестора, но я ничем не могу тебе помочь, хоть изобрети ты аэроплан.

– Вы посланы мне всеми хранящими нас богами! – торжественно заявил Евгений. – Я был уверен, мне говорили, что вы… пропали… давно… – он сбился, смутился, покраснел. – Но это