Места хватит всем - Чернокнижница

пальцем стер вновь набежавшую слезинку. Северус заставил ее поднять голову и посмотреть на него… и начал целовать. Быстро и коротко касался губами лба, висков, поцелуями успокаивал заплаканные глаза, пробовал на вкус соль с ее раскрасневшихся щек, дотронулся языком до уголка рта… Грейнджер напряглась, с закрытыми глазами потянулась навстречу, неосознанно скользнула рукой вверх по профессорской груди, обвила шею…

Ее губы оказались тоже очень солеными, а еще невероятно мягкими и послушными, а ее язычок оказался ловким и умелым, и не возникло мысли о том, где она могла научиться так целоваться. Совсем недавно Снейп гадал, каким был бы поцелуй Грейнджер — вот он, долгий, глубокий, вкусный, пусть подаренный от страха и безысходности, пусть торопливый и почти вынужденный, но до чего блаженный! И не оторваться от этих губ, с готовностью отзывающихся на любое прикосновение, и хочется еще, еще, еще! И каждый раз получать ответ, и возвращать его с трепетной благодарностью…

Новый грохот, раздавшийся совсем рядом, заставил Грейнджер панически взвизгнуть, а Снейпа — машинально притиснуть ее к стене и заслонить собой.

— Гермиона! Гермиона!!! Ты жива?!

Северус дышал облегченно и тяжело и никак не мог понять — почему Грейнджер все не разжимает рук, сплетенных за его шеей.

* * *

Поттер и Уизли никого не подпустили к подруге, а в ответ на предложение вызвать колдомедика из Мунго засопели столь выразительно, что настаивать никто не рискнул. Снейп, знавший теперь намного больше остальных, — тем более. С замиранием сердца он следил, как Поттер обхватил девушку руками поперек груди, ногами вокруг талии, а Уизли, упершись ногой в стену, взял ее за руку, что-то успокаивающе шепнул… и дернул. От вопля боли покачнулись лампы в слизеринской гостиной.

Мальчишки в четыре руки и два платка вытирали слезы с лица Грейнджер. Плечо ее встало на место, и теперь Панси при помощи Сьюзен фиксировала его бинтами. Ободранная спина была залечена Заживляющим заклинанием в считанные мгновения.

Мысли о том, где Уизли настропалился так профессионально вправлять вывихи, что у Паркинсон, похоже, есть определенные задатки врачевателя, что в гостиной подозрительно мокро, пронеслись где-то на самом краю сознания. Драко хлопотал вокруг и никак не мог поверить, что крестный не пострадал.

— Грейнджер, тебе спать, — распорядилась Панси, сворачивая остатки бинтов. — Остальные вон.

Ни Поттер, ни Уизли не двинулись с места.

— А вам что, особое приглашение нужно?

— Панси, спасибо…

Северус вздрогнул.

«Панси, спасибо…» — и ненавязчивая, нетребовательная, но завораживающая властность заставила гордячку Паркинсон попятиться к двери. Грейнджер не приказывала, но не сомневалась, что ее послушают. Без высокомерия, без гордыни, с одной лишь уверенностью она произнесла два слова: «Панси, спасибо…» — и Северус готов был поклясться, ни у кого не возникло мысли пойти поперек. Во всяком случае, у него не возникло…

— Погодите, а вы Саундчейзера-то поймали?

— А кто бы его ловил? — удивилась Панси. — Мы вас откапывали!

— Да и хрен бы с ним, пусть гуляет, — махнул рукой Уизли. — Орать надо меньше. Авось, от голода сам помрет.

— Рон, мы тебя голодом морили-морили, и как, ты помер? По-моему, даже не похудел…

— У меня выживаемость высокая. И запас питательных веществ большой.

— Тогда странно, что у тебя патронус — не верблюд, а собака.

— А я не вьючный. Зато верный.

— Это намек?

— Факт.

Грейнджер улыбнулась, погладила Рыжего по плечу с ласковой признательностью. Понятно было, что ни Уизли, ни Поттер никуда из комнаты уходить не собираются. А вот всем остальным здесь было явно не место…

— Профессор…

Оклик застал Северуса уже в дверях.

— Подождите… Ваша мантия…

Что, ну что он хотел услышать после этого «подождите»? Зачем еще Грейнджер могла просить его задержаться? Разве ей, едва не спятившей там, под завалом, и не отдававшей себе отчета в своих словах и поступках, есть дело до того, что профессор до сих пор украдкой облизывает губы? «Ваша мантия…» Будь она проклята.

Грейнджер кое-как, с помощью Поттера, сползла с кровати, подошла, замерла за спиной. Слишком близко, чтобы это хотя бы казалось невинным. Глупость? Грейнджер не глупа. Наивность? Наивные так не целуются. Провокация? Запросто.

— Сэр…

Кажется, даже позвоночник резонирует от этого виноватого полушепота.

— Я должна извиниться… я… была не в себе и наболтала лишнего. И наделала глупостей. Вы не придавайте этому значения, сэр, прошу вас. И ваша мантия…

— Что моя мантия?

Северус обернулся так резко, что девчонка отшатнулась.

— Она запачкана…

— Какой ужас. Мисс Грейнджер, я могу понять, когда мозги отказывают человеку по причине стресса, но сейчас-то у вас стресса нет. Или вы свой мозг там под камнями оставили?

Разве можно с такой скоростью менять обличья и маски? Беспомощная и перепуганная, потом властная и непреклонная, потом ласково-веселая, и вот опять беспомощная, но теперь уже смущенная, растерянная, и вроде бы даже немножко обиженная…

Опустив голову, Грейнджер протянула профессору свернутую мантию.

Что ж ты делаешь, Принц, что она тебе сделала? Разве она виновата в том, что ее поцелуй будет теперь сниться тебе в самых сладких снах? И дай Мерлин, чтобы эти сны из сладких не превратились в мокрые…

Северус молча забрал из ее рук мантию и вышел вон. А потом весь вечер кружил по комнате и убеждал себя, что легкое и тревожное поглаживание ее пальцев по тыльной стороне его ладони, когда девушка передавала ему сверток, — не что иное как галлюцинация, порожденная озверевшим от длительного сексуального воздержания сознанием. И фраза, брошенная ему вслед: «После такого стресс неделю не пройдет…» — тоже послышалась.

* * *

…Жить! Жить! Жить!!!Как же хочется жить!

Но торжествующий хохот звучит приговором.

Палящий жар пульсирует в голове, в груди жжет, раскаленным ошейником стискивает горло. Кажется, кровь шипит, закипая. Душная тьма опускается тяжелым глухим пологом.

Дробящей ребра тяжестью обрушивается занавес, сдавливает, расплющивает, размазывает по полу, и бьешься в отчаянной попытке высвободиться, потому что… потому что…

Потому что НЕЛЬЗЯ!

Потому что если сдаться сейчас, позволить впечатать себя в землю, позволить раскрошить самое имя и память, то