Я – твое сердце - Валентина Торкья

В гостиной рядом с кухней мама создает цветочные композиции для столов, за которыми едят отдыхающие. У нас обычно останавливаются люди, помешанные на медитации, восточной философии и ужасных травяных чаях моего отца.

Мама не хочет использовать слово «икебана», но букеты, которые она собирает, по-другому не назовешь.

Мама скучает по Японии. Но она слишком гордая, чтобы признаться в этом. Когда я был маленьким, она поссорилась с родителями и с тех пор вообще не говорит о своем доме.

Больше всего она скучает по японской кухне. И при этом совершенно не умеет готовить.

Так что несколько лет назад я научился готовить и японские блюда.

Я перепробовал самые разные рецепты. Даже делал такояки – такие шарики с начинкой из осьминогов. Готовить их и правда трудно, но у меня они получаются просто идеально. Точнее, получались.

До того как их попробовала Бьянка и стала называть меня дурацким прозвищем: Такэ-яки.

Я хотел быть ее героем, а не фрикаделькой.

С тех пор я больше не делаю шарики, начиненные осьминогом, хотя они очень вкусные.

Когда мама ест мои японские блюда, у нее блестят глаза. Видно, как сильно она скучает по Японии. Я готовлю, чтобы она меньше скучала. И еще потому, что мне нравится чувствовать себя японцем, хоть я и гайдзин, иностранец, как сказали бабушка с дедушкой, когда я единственный раз в жизни поехал в Осаку, чтобы познакомиться с ними.

Какэ соба – моя любимая комфортная еда. Кто-то объедается картошкой фри и шоколадом, а я балдею от японских спагетти.

Сейчас я готовлю их и для гостей, которые живут с нами в нашем «бед энд брекфаст».

Я выключаю огонь и смотрю, как стружки кацуобуси медленно опускаются на дно в остывающей воде. Я считаю их про себя, пока они планируют вниз. Счет помогает чувствовать, что у меня все под контролем.

В голове вертится клубок мыслей, в которых я не могу разобраться. Обычно в таких случаях я ищу спасение в готовке. Готовке или бумажных журавликах, которых мы делаем с Бьянкой.

Но сейчас Бьянки нет, а делать их одному ощущается не так.

Обычно, когда я раскладываю ингредиенты на столе, смешиваю их, нарезаю и готовлю, в моей голове все расставляется по местам.

Но только не сегодня. Я снова беру телефон и проверяю уведомления.

Почему она не отвечает?

Завтра я снова ложусь в больницу на несколько дней. Может, на неделю или больше.

Не могу дождаться, когда снова там окажусь. Но, с другой стороны, мне страшно. И совсем не из-за болезни.

Я рад за нее.

Очень рад.

Она это заслужила.

Это прекрасно.

У Бьянки теперь новое сердце.

Но.

Получив новое сердце, она стала вести себя по-другому.

Когда она написала, что ей позвонили из больницы, я прыгал от радости. Моя лучшая подруга скоро поправится! Навсегда!

Да, знаю, есть риск, отторжение и так далее.

Но, блин, у нее будет здоровое сердце! Все будет хорошо. Все должно быть хорошо.

Я рад за нее, правда.

Но…

Я прогоняю эту мысль, но она не уходит.

Звонит таймер. Десять минут истекли.

Все стружки кацуобуси опустились на дно кастрюли. Я вылавливаю их из воды ситом, потом процеживаю бульон даши.

Запах бьет в ноздри. Я вдыхаю и выдыхаю три раза.

Не хочу ни о чем думать.

Я ставлю собу на огонь.

Не хочу ни о чем думать.

Когда придет моя очередь?

Когда мне позвонят из больницы?

Когда на следующий день я приезжаю в больницу, новость сбивает меня с ног, как поезд на полном ходу.

– То есть как это ее нет?

Стефи смотрит на меня, не скрывая удивления.

– Ее вчера выписали. Ты не знал?

Я сжимаю пальцами ручку спортивной сумки, в которой лежат пять рубашек, три пары брюк, средства личной гигиены и таблетница.

Едва войдя в отделение, я первым делом пошел в ее палату.

Но Бьянки там не оказалось.

На ее кровати, на ее бывшей кровати лежали чужие вещи.

– Знал, конечно. Просто забыл, – лгу я и улыбаюсь старушке с розовыми волосами, сидящей на соседней кровати. – Простите, синьора Балини.

Старушка кивает и подмигивает мне.

– Ты заходи как-нибудь! – говорит она.

Стефи ведет меня в мою палату. Я слишком резко бросаю сумку на кровать.

– Все в порядке?

Взгляд у нее испытующий и обеспокоенный одновременно.

– Конечно! – уверяю я, обнимая ее. – Я тебя обожаю, Стефи! Ты лучший человек в больнице. Когда-нибудь я приглашу тебя в наш «бед энд брекфаст» и приготовлю идеальный итальянско-японский фьюжен-ужин специально для моей любимой медсестры.

Она обнимает меня и смеется.

– Располагайся. Доктор Келлер скоро придет и расскажет, что мы будем делать в ближайшие дни.

Пару часов спустя я сижу один в общей комнате. Осмотры закончились. Все как всегда. Я знаю здешний распорядок наизусть.

Сейчас начало девятого. Ужин тоже закончился. Все разошлись по своим палатам, готовятся ко сну.

В общей комнате – никого.

Очень хочется пробраться в буфет на третьем этаже и украсть вкуснейший фисташковый маффин. Мы с Бьянкой всегда так делали.

Но теперь ее здесь нет.

И она мне даже ничего не сказала.

Вдруг раздается легкий шорох. Кто-то открыл дверь в отделение.

Я выглядываю в коридор. В такое время это могут быть только медсестры или санитары. Если это наш санитар Энрико, я попрошу его сыграть со мной во «Взрывных котят».

Но это не Энрико.

В коридоре стоит девочка. Высокая и тоненькая.

Она немного похожа на подростковую версию Ванды из «Ванды/Вижн». До того как та стала сумасшедшей ведьмой и заперла целый город в параллельном измерении, сделанном из ситкомов и сериалов.

– Привет, – говорит девочка; голос у нее тоже тоненький. – Хочешь?

У нее в руке что-то очень знакомое.

– Я взяла их тайком, – объясняет она в ответ на мой недоуменный взгляд. – Это проще простого. В такое время в больнице почти никого нет, а буфет на третьем этаже практически пуст.

– Я знаю, – говорю я, беря фисташковый маффин из ее рук.

– Ты когда-нибудь ела что-нибудь вкуснее? – мычу я, замирая от удовольствия и доедая последние крошки.

Мы сидим, скрестив ноги, на разноцветном ковре в общей комнате. Я и девочка, похожая на Ванду. Мы поедаем маффины, не сказав друг другу ни слова. Я даже не знаю, как ее зовут.

Девочка что-то недовольно бубнит и поднимает бровь.

– Вообще-то они далеки от совершенства, – наконец говорит она, тыча в последний кусочек маффина, оставшийся у нее на ладони.

– Что,